— Руфь, как ты думаешь, можно ли любить сразу двоих? Могут ли обе половины разделившегося надвое сердца не обманывать?
— Я любила только одного. Джеху. У него были… самые красивые руки.
— А Филипп иногда напевал. Сочинял всякие глупые стишки. «Вот моя Эллен. С ней не забалуешь…»
— Филипп мог бы измениться, став взрослым. Но он умер раньше.
— Можно ли надеяться на то, что не может осуществиться?
— С некоторыми мужчинами приходится особенно нелегко. А мы всё-таки любим их. Эти мужчины не оставляют места женщине, чтобы состояться.
Теперь настала моя очередь помолчать.
— Филипп и Ретт Батлер не получили хорошего воспитания.
Она улыбнулась:
— Филипп? Воспитание? Нет. Но, Руфь, истинно элегантные люди не нуждаются в хороших манерах. Их движения исполнены грации, и, Бог свидетель, Филипп был элегантен.
— У вас немало денег и власти, вы белая женщина, поэтому, возможно, вам манеры и не нужны. А для других манеры — всё, что они имеют.
Эллен встала и, спустившись с крыльца, выдернула сорняк с цветочной клумбы. Отряхнув землю с корней, она вытерла руки платком.
— Скарлетт…
Ох, я, наверно, сегодня лопну. Старая негритянка, которая не в состоянии написать даже собственное имя! Просто взорвусь!
— Скарлетт высоко вознеслась. И ничто не вернёт её на землю. А я не так глупа, чтобы вставать у неё на пути.
Эллен смотрела на протекавшую за лугом Тары Флинт-ривер, вода в которой поднялась и потемнела от весенних паводков.
После смерти Соланж я взяла на руки малышку Эллен. Может, она вспомнит это. Я не жду, что она захочет вспомнить. Воспоминания не приходят по собственному желанию. Они вонзаются в самое сердце.
— Я вижу будущее, — повторила я.
Эллен посмотрела на меня так, будто она не госпожа, а я не Мамушка, а просто мы — две женщины, которые идут одной дорогой в этом мире.
— Я знаю, — ответила она. — Я всегда это знала.
— А я всех потеряла, — сказала я.
— Кого? — участливо спросила она.
—
В этот момент я чувствовала, что могу говорить всё, что придёт в голову:
— Джеху Глена, мою Мартину…
— Да.
— Капитана Огюстена, миссас Фрэнсис и Пенни, мисс Соланж и господина Пьера, и Неемию. И… трёх малышей Джеральдов.
— Да, — сказала Эллен. — Каждого из них.
Мы чуть не бросились друг другу в объятия, но тогда бы точно не смогли разжать рук, поэтому сдержались.
— Эта война, — проговорила я, — будет хуже, чем разрушение Иерусалима вавилонянами. Я вижу пламя и кровь. Войну, огонь и реки крови.
— Нам остаётся только молиться, — сказала Эллен. — Порой мне кажется — это всё, что в нашей власти.
Она легонько, словно крылышко воробья, коснулась моей руки.
— Я любила Филиппа. И сейчас люблю. По-твоему, это неправильно? Мы всегда разделяем своё сердце на всех возлюбленных. Я не могу видеть будущее. И благодарна за это. Я могу только исцелять раны своими собственными руками. Мы не можем защитить своих любимых, Мамушка. Мы должны стараться изо всех сил, но они поступят так, как предписано судьбой. Сколько ни старайся, сколько ни молись, они сделают по-своему.
Она дрожащей рукой дотронулась до края чашки. Тонкий, как яичная скорлупа, фарфор пережил все переезды из Франции в Сан-Доминго, а оттуда — в Саванну и в Тару.
Мы сказали друг другу слишком много. Большего и не скажешь, пока не уйдёшь туда, откуда не возвращаются.
— В счетах мистера Уилкерсона полный кавардак, — заметила мисс Эллен.
— А я вижу, что у Тины родится малыш, — промолвила я, вставая.
Мы не потеряли ни одного новорождённого в Таре. Ни одного, кроме малышей мисс Эллен.
Я здесь, мамочка. Там, где и нужно быть.
Среди всех соседей Джеральда O'Xapa особой надменностью выделялись гордые Макинтоши.
Они держались довольно замкнуто и трудно было сказать почему, но все-таки Джеральд и Эллин решили, что крестной Скарлетт станет миссис Макинтош. Может быть, немного тщеславному Джеральду O'Xapa польстило, что такая родовитая и светская женщина как миссис Макинтош, будет крестной их первого ребенка.
Миссис Макинтош с радостью согласилась исполнить столь почетную обязанность. Конечно, она немного свысока смотрела на грубоватого Джеральда O'Xapa, но ничем, кроме своих изысканных манер, не давала окружающим почувствовать свое превосходство над ними.
Оно просто ощущалось без слов, ведь благородным человеком можно только родиться, а потом никакое воспитание не привьет идеально хороших манер.
