Поскольку Филипп Робийяр был холостяком и вёл соответствующий образ жизни, рождественский бал Робийяры устраивали у Пьера и Луизы, и, учтя возможные осложнения для хозяйки дома, Филипп не стал приглашать своих друзей-индейцев. В качестве компенсации он пристроился у чаши с пуншем, пока не накачается в лёжку для транспортировки домой. Не дойдя ещё до такого состояния, он со своим новым другом капитаном Форнье обсуждал несправедливое обращение с индейцами маскоджи и эдисто и добродетели французских плантаторов из Сан-Доминго. Несправедливости подробно разобрали, выразили сожаление и подняли тост за их забвение.
Последний из строителей нового особняка уехал четыре дня назад, их сменили слуги, пустившие в ход метлы, швабры и щётки. Пьер с Луизой и дочерью Кларой провели в новом доме всего две ночи.
Луиза истово гордилась им, Пьер же лишь задавался вопросом, так же ли смелы молодые английские архитекторы у себя на родине.
В традиционных саваннских домах-шкатулках в гостиных и смежных комнатах часто открывали двери так, чтобы создать для танцев беспрерывное пространство. А в доме Робийяра эти комнаты отделяли друг от друга центральный зал и лестница, откуда музыкантов было слышно, но не видно. В результате гости разделились на отдельные группы. Танцующие, члены Общества трезвенников и старики оккупировали гостиную, а те, что помоложе и без особых связей в обществе, плюс сильно пьющие, расположились в более уединённой задней комнате, где розовые пологи и раскрашенные купидончики должны были служить для удовольствия дам, вкушающих послеобеденный чай. Несмотря на сильные разногласия с архитектором, Луиза в честь сезона оформила арочное окно остролистом и развесила повсюду омелу. Это нарушение так оскорбило молодого англичанина, что он рассорился с заказчиком и, топнув ногой, выпалил:
— Я здесь больше не работаю. И ни за что не отвечаю!
Луиза считала, что присутствие архитектора украсит его творение, а высокий уровень его работы поднимет и престиж хозяйки. Поэтому она поспешно дала обратный ход, что было для неё нехарактерно; слуги убрали нежелательные украшения, а Неемию отправили за англичанином.
Но, увы, Неемия вернулся ни с чем.
— Он не хочет приходить, миссас. Этот человек напился и говорит чего-то.
— Что?
— Он говорит, что вы с массой Робийяром, вы «филистимляне», — озадаченно сообщил Неемия. — Филистимляне, это те, что в Библии?
В отсутствие Украшения вечера, Таланта, одарённого богатым воображением архитектора Луиза велела развесить веночки и омелу на место, а подругам сказала, что отпустила юнца погулять.
Но праздник шёл своим чередом и без него. Свечи весело горели в подсвечниках и канделябрах, отражаясь в настенных зеркалах и трюмо, и их огоньки плясали на хрустальном ободе чаши для пунша. С пуншем вечер начался вполне благопристойно, но после того, как немало весельчаков добавили в него содержимое своих фляг, праздник стал походить на еретическую вакханалию.
Бизнес братьев O'Xapa по перевозке грузов пошёл в гору, и они присоединили к своему делу ещё торговлю упряжью, подержанными экипажами, прошлогодним сеном и грязным овсом по сходным ценам.
— Выгодное местечко, — говорил Джеймс O'Xapa всякому, кто хотел его слушать.
До этого O'Xapa напомнил капитану Форнье, что они прибыли на одном корабле, намекая, что у них равные возможности в Новом Свете, а теперь, смотрите-ка, какой прогресс. И O'Xapa гордо оттянул большими пальцами свои широкие подтяжки.
Огюстен ответил ему по-французски.
O'Xapa, ухмыляясь, по-гэлльски обозвал его дураком.
Когда объявили новомодный танец котильон, O'Xapa вместе с другими мужчинами отошли от чаши, чтобы найти себе пару.
— Французский танец, — заметил Огюстен, вновь наполняя бокал.
— В отличие от американцев, — сказал Филипп, — мы, французы, всегда обращались с индейцами справедливо.
— А мы, плантаторы, всегда были добры к своим неграм! И вот как дорого французы расплачиваются за свой идеализм.
Что бы ни означали эти слова, Филипп с Огюстеном чокнулись бокалами в честь последней сентенции.
Музыканты надели лучшие из нарядов, отданные им хозяевами. Они изо всех сил улыбались, и шерстяная шапочка, лежавшая перед ними, готова была принять любые монетки, которые пожелали бы пожертвовать белые.
Из дальней гостиной вышел Неемия с подносом, угрожающе переполненным грязными бокалами.
— Там ещё больше, детка, — сказал он Руфи. — Захвати сколько сможешь, да смотри, ничего не разбей.
— Я тут не служанка, — возразила Руфь, сложив руки на груди.
— Деточка, ты слишком мала, чтобы знать, как мало у тебя прав.
В большей проходной комнате выстроились квадраты котильона, и самые смелые саваннцы — со смехом и извинениями — выполняли непривычные па.
Пьер Робийяр подошёл к Соланж с каким-то молодым человеком.
