Скрипнула дверь. Бирна, в последний раз бросив взгляд на своё жилище, ушла, махнув хвостом по полу. Ситрик тут же вскочил, одолеваемый непонятным яростным чувством, но остановился, сел. Упёр локти в колени и, боясь поверить в правду, задумался. Нет, он не боялся хульдр: они не делали зла первыми, только мстили. Мстили за свою и чужую любовь, за разлучённых влюблённых, за своих мужей и детей, за зарубленный в сытое лето скот и за поваленный без спросу лес. Единственное, чего он боялся, – не коснулся ли он случайно её рук… иначе зла не миновать.
Здесь никто и никогда не называл её Бирной. Здесь все помнили и знали только её прежнее имя. Кугг.
Тропа всё шла да шла, прямая, как леса, натянутая пойманной на крючок рыбиной. Кугг заранее достала деревянное колечко и вложила его в вспотевшую ладонь, сцепила руки в замок за спиной. Зычно ухнула сова, Кугг вздрогнула и потеряла то взволнованно-торжественное настроение, с которым ступила в лес. Теперь простой, томящий до боли в сердце и запрятанный давным-давно страх стал её душой, стал вместо души. От этого страха не дрожали руки, не сужались зрачки, не бил холодный пот, но крылся он глубоко внутри, терзая и отнимая силы. К нему привыкаешь, живёшь с ним, а он всё притягивает да зовёт за собой другие боязни и боли.
Кугг привыкла, и теперь, напряжённо вглядываясь в темноту чащобы перед собой, думала, как взволнуется и взобьётся всё её нутро от этого неизбежного, но отсроченного шага. Будет ещё страшнее, а потом всё пройдёт. Всё пройдёт, растворившись в синеве недавней памяти, и на следующее утро будет казаться далёким и каким-то сказочным.
И вот она вышла на залитую светом поляну, посреди которой высилось могучее древо. Яблоня, выросшая здесь задолго до того, как пришли на эти земли чужие люди, приведшие за собой иных богов. Под ней и сидел тот, к кому она ходила каждый седьмой день. Тьма перед деревом обрела очертания, собралась и осталась в чёрных рамках человеческого и звериного тела. Оно было тонким и подвижным, но таящим внутри мощь и несгибаемую силу, как у подросшего телёнка. Но он не был телком, хоть и казался молодым. Ему были тысячи лет, как и этому лесу, родившему его. Кугг приостановилась, а потом торопливо прибавила шаг.
– Ты пришла? – спокойный, с лёгкой смешинкой, голос сказал вместо приветствия, а потом поправился: – Здравствуй, Кугг.
Он выступил из-под глухой тени горбатого дерева на жидкий стеклянный свет луны и звёзд.
– Здравствуй, – холодно произнесла Кугг.
Его звали Асгид, но она не решилась назвать его имени, как прежде. Был он Лесным ярлом – хранителем чащоб и старейшим из хульдр. В его власти были все окрестные деревья и каждая травинка, а любая из хульдр была ему сестрой и венчанной под еловыми иглами да под яблоневым цветом женой.
– Давно ты не заходила к нам. – Асгид тряхнул рыжими кудрями, жёсткими, как волос быка.
– Как это давно? Хожу к тебе каждый седьмой день, как и было обещано.
Лесной ярл склонился к самому её лицу, прикрыв чёрные глаза длинными прямыми ресницами. Кугг отвернулась от него, хвост её брезгливо дрогнул, обвил ноги. Асгид усмехнулся, поднял голову, и его корона – широкие рога тура, выросшие на лбу, – достала до самых ветвей. Он постучал копытами о землю, разминая ноги.
– Как и было обещано? Что же, Кугг, ты не сдержала других своих обещаний. И мать свою подставила, и меня. – Он фыркнул как лошадь. – Ну, что ты наболтала своему гостю на этот раз?
Кугг пристыженно зажмурилась, как маленькая девочка. Да и что её прожитые зимы в сравнении с тысячелетиями Лесного ярла?
– Ничего, – пискнула она.
– Снова ты врёшь. – Асгид становился злее с каждым словом. – Увидала богомольца и давай ему в уши лить про любовь да про то, как ты, несчастная, ходишь ко мне, своему мужу, будто к извергу и злому великану! Что, надеешься, что обвенчает он тебя с твоим дрянным охотником?
Кугг собрала всю волю в кулак и яростно заглянула Асгиду в глаза. Тот не измывался, обжигая правдой, но и кипящей в крови злобы не пытался укрыть. Вся поляна загудела травой, деревья закачались в такт дыханию ярла. Он был лесом, а лес был им.
Хульдра выдержала его взгляд, и Асгид, мотнув головой так, что посыпались с деревьев листья прежде своего срока, устало заклокотал зверем. Под рыжей шерстью его играли взволнованно мускулы.
– Я говорил тебе много раз, девочка, что хульдра должна оставаться хульдрой. Быть собой не проклятие, а долг и слава. – Он принялся ходить вокруг неё кругами, но трава под его тяжёлыми шагами не мялась и не ломалась, а поднималась живой вновь. – Я разрешил тебе жить с охотником и фермером, не задрав его за сотни убитых зверей. Разрешил?
– Да, – тихо ответила Кугг.
– И на то был уговор. Ты остаешься хульдрой и приходишь к нам каждый седьмой день, а я же закрываю глаза на то, что ты живешь с человеком. Так?
– Так.
– И что я вижу? – Голос его наполнился издёвкой. – А вижу я, как ты приходишь ко мне, заплетя волосы, как человек, одевшись, как человек, нацепив башмаки на свои копыта, как человек! Да держа руки за спиной и сжимая в кулаке подаренное мной кольцо!
