Полковник вернулся в дом. Закрыл за собой дверь, чтобы не хлопала от ветра. Вдруг почувствовал голод, да такой, что голова закружилась. Последний раз он ел больше суток назад еще в том баре вместе с Карлосом. Пройдя через весь дом к задней двери, вышел в сад. Здесь, как он помнил, росли два дерева авокадо. Да, они были на месте. Когда полковник видел их последний раз, они были молодыми и тонкими, только начинавшими плодоносить, а теперь вымахали до неба. Он срезал пару крупных плодов с помощью специального шеста с секатором на конце, валявшегося тут же под деревом. На кухне нашел соль и печенье, съел оба авокадо. Расположившись на диване, листал файл за файлом в телефоне Карлоса – сотни роликов.
Карлос либо плясал с барабаном, либо вещал о своем величии и мощи своего таланта, о невероятном мистическом замысле, который он должен осуществить, не вдаваясь в детали. Все видео были сняты в этой же самой комнате.
И вдруг в очередном видео Карлос заговорил по-человечески. Повествовал как по писаному. О себе он говорил в третьем лице и называл себя по имени. Полковник просмотрел этот файл внимательно, не проматывая.
– Сразу войти в чащу и почувствовать то, что в ней скрыто. Или даже не входить, а просто сидеть на террасе и смотреть через дорогу на колыхание стеблей. И приходит страх: там прячется чудовище. Оно внутри шелеста, в глубине волнения. Карлос провел много часов, дней, месяцев на террасе, ожидая, что чудовище выйдет. Карлос мог просидеть целый день не шевелясь, а потом – ночь, а потом еще полдня, и ждать…
Полковник нажал на паузу и посмотрел в окно. Лет сорок назад, мальчишкой, он так же мог просидеть часа два на террасе, глядя на зеленые волны. Он, как и Карлос, ждал чудовище. Только сварливый голос бабушки выводил его из оцепенения. Она запрещала ему долго смотреть на тростник и тем более входить в него. Дорога, отделявшая дом от поля, была границей, которую ему нельзя было пересекать под страхом всех кар, какие только могли обрушиться на голову десятилетнего мальчика. И под самым страшным запретом было – грызть эти сладкие стебли.
Там пряталось чудовище, но мальчик не видел его, как ни вглядывался. Иногда ему казалось, что он слышит вой. Но это выл ветер. Всегда ветер. Ночами Диего боялся подходить к окну и смотреть в темноту, туда, где поле. Никогда не выходил на террасу после захода солнца. И никогда никому он не сказал ни слова о чудовище. Для мальчишки это большое испытание – знать страшную тайну и молчать о ней. Только раз ему захотелось рассказать деду. Они сидели на террасе в один из выходных, когда дед приехал из Тринидада, где служил бухгалтером в сахарном кооперативе. Диего только открыл рот, но налетел порыв ветра – все поле заколыхалось, заволновалось, и он промолчал. Дед дремал в кресле, на кухне суетилась бабушка, над полем простиралось ясное небо, но Диего знал, что все это видимость. Мир опасен. В мире нет мира.
Полковник нажал
– …и когда это поле оголялось, становилось видно, что ничего там нет – просто земля безо всяких загадок. А потом его поджигали…
Полковник остановил видео.
Да! Поле поджигали! Море огня подкатывало к дому, когда на убранном поле горели остатки стеблей и листьев. Каждый раз казалось, что огонь не остановится по ту сторону дороги и перекинется на дом, но бабушку это не пугало. Напротив, когда парни из кооператива проходили мимо дома с канистрами керосина, она их напутствовала:
– Больше огня, ребята, больше огня! Спалите это поле к чертовой матери, чтобы даже земля расплавилась!
Ребята смеялись:
– Будет сделано, сеньора Роза! Запалим так, что небу станет жарко, не сомневайтесь!
Накануне, узнав в правлении кооператива о назначенной на завтра акции, бабушка на всякий случай собирала самое необходимое, и, когда на другом конце поля занимался пожар, они вдвоем с Диего отвозили пожитки на тележке километра за два, куда огонь точно не мог добраться. С холма наблюдали, как волны пламени бежали к дому. Бабушка бормотала заклинания, обращаясь поочередно к оришам и к Деве Марии, а Диего ждал, что из-за черной дымовой завесы выскочит горящий монстр. Его огненная шкура будет искриться и осыпаться горячим пеплом. Из пасти – дым; запах горелого мяса и дыхание, похожее на бабушкин храп по ночам. Но этого никогда не случалось, как не случалось и пожара в доме. Языки пламени всегда теряли силу на краю поля, будто их впитывала земля. Они не смели переползти через красную черту дороги.
На поле был еще один клочок земли, неподвластный огню. Каждый раз пожар каким-то чудом огибал сейбу[16], огромное дерево, даже не обжигая ее кроны, и она зеленела над обугленной землей.
Когда огонь издыхал у порога дома, бабушка и мальчик катили тележку обратно. В пути обычно препирались:
– Наконец-то ты перестанешь пялиться в тростник и начнешь учить уроки, – говорила бабушка.
– Я учу уроки.
– Перестанешь сидеть на террасе, как статуя, и поиграешь с другими ребятами.
– Я играю.
– Кого ты там видишь?
– Никого.
– Ты хочешь стать агрономом?
– Еще чего!
– А кем ты хочешь стать?
– Никем.
