Папа тоже смотрел на них и шевелил бровями, словно собирался вытащить эти качели из земли усилием воли. Затем он неожиданно хлопнул в ладоши, побежал в сарай и принес длинные садовые ножницы Стива.
– Папа! Что ты собираешься сделать?
– Все в порядке, Флосс. Я только что сообразил. Мы просто отрежем веревки вместе с сиденьем, и эти дурацкие стойки будут нам не нужны. Отрежем качели и унесем их, вот и все.
Папа поднял руки и обрезал обе веревки. Они рухнули на землю вместе с прикрепленным к ним деревянным сиденьем.
– Ну вот и все! – сказал папа с таким видом, будто только что проделал удивительный цирковой трюк.
Я покосилась на изуродованные качели и промолчала.
Когда мы вернулись домой, папа потащил качели на задний двор. Этот двор он никогда даже не пытался превратить в хоть какое-то подобие сада. Если честно, то там все равно практически не было свободного места. Здесь стояли большие мусорные баки на колесиках, куда папа выбрасывал скопившийся в его кафе мусор, валялись прикрытые куском брезента картонные коробки со старым хламом, которые папа много лет все собирался разобрать, а еще обломки древнего мотоцикла и электрический скутер, который, насколько я помню, никогда не заводился и не ездил. Все, что было на заднем дворе от сада, – это крошечная клумба с анютиными глазками (папа любил эти цветы за то, что они напоминают смеющиеся лица), заброшенная песочница, в которой я играла, когда была совсем маленькой, и старая искривившаяся яблоня, слишком старая, чтобы приносить плоды, хотя именно из-за нее папа и купил когда-то это кафе. Он собирался печь яблочные пироги и яблочные торты и делать яблочные приправы и соусы – и все из собственных яблок. Тогда же он заказал новую вывеску над входной дверью – «Кафе Яблоко» – и покрасил стены и окна своего кафе ярко-зеленой краской.
Новое название – «Кафе Чарли» – появилось давным-давно, но яблочно-зеленая краска так и осталась, правда, теперь она выцвела, стала почти желтой и во многих местах облупилась. Мама постоянно твердила, что дерево нужно спилить, что от него никакого проку, только лишняя тень, но папа на это реагировал так, будто мама предлагает спилить меня, а не эту яблоню.
– Мы повесим твои качели на яблоню! – радостно объявил папа.
Он подвешивал качели до самого вечера. Сначала проверил, выдержат ли ветки, и для этого стал сам раскачиваться на них, изображая Тарзана, – хотел меня развеселить. Но смеяться мне совершенно не хотелось, я лишь вежливо хихикала, глядя на него.
Потом папа принялся лазить вверх и вниз по приставной лестнице, привязывая веревки, затем бросил это дело и целый час рылся в старинной энциклопедии, изучая, как нужно вязать самые надежные узлы.
Наконец качели были подвешены, но, как оказалось, слишком низко – я на них ударялась попой о землю. Папа укоротил веревки и начал все сначала.
К вечеру все было готово.
– Ну вот и все, принцесса! Твой трон готов! – с гордостью объявил папа.
Чтобы сделать ему приятное, я надела поверх джинсов мое именинное розовое платье и села на качели. Папа сиял, потом вдруг снова засуетился и побежал искать свою старую камеру, чтобы увековечить это сногсшибательное событие. Камеру он искал очень долго.
Оставшись одна, я немного покачалась, но, нужно признать, без всякого удовольствия. Конечно, я не стала ничего говорить папе, но качаться на качелях, привязанных к дереву, было неудобно. Они слишком резко опускались вниз и были перекошены – от этого их раскачивало из стороны в сторону, и меня очень скоро начало мутить. Да и вид с качелей открывался унылый – захламленный задний двор, железки от мотоцикла, коробки под брезентом и мусорные баки, от которых, помимо всего прочего, ужасно воняло.
Я перестала качаться и просто посидела на качелях, ожидая папу, и только когда он наконец появился со своим старым поляроидом, я несколько раз качнулась, широко улыбаясь в объектив камеры.
– Потрясающие качели, правда? – воскликнул папа с такой гордостью, будто это он сам сделал их. – Эй, а почему бы тебе не позвонить Рианнон и не спросить, не хочется ли ей прийти поиграть с тобой?
Я задумалась. Я много раз приглашала к себе Рианнон, но всегда только в дом к маме. Свои субботы и воскресенья я посвящала папе, и только ему одному. Но теперь-то я с папой была постоянно.
– Иди позвони ей, – сказал папа. – Пригласи ее на чай. Она любит бутерброды с картошкой?
В этом я не была уверена. Когда я приходила в гости к Рианнон, нас всегда кормили салатами, курицей и фруктами. Завтраки, которые Рианнон приносила с собой в школу, тоже целиком состояли из «здоровой пищи» – зерновой хлеб, нарезанная соломкой морковка, яблоки и маленькие коробочки с изюмом. Но может быть, Рианнон понравятся бутерброды с картошкой, потому что это запретная для нее еда?
