Сакура любви. Мой японский квест полностью

Я представлял себе, что это такое, потому что четыре года назад ездил с отцом в Афины. Осмотрев Акрополь и кварталы Плака и Монастираки, мы случайно зашли в Музей пинбола, должно быть один из немногих в мире. Какой-то безумный фанат этой «машинки на миллион долларов», как назвал ее отец, собрал в подвале сто столов для пинбола разных эпох и отреставрировал их, чтобы посетители музея могли спокойно в них играть. Самые старые датировались пятидесятыми годами двадцатого века, и рядом с каждым экспонатом висела табличка с информацией о том, сколько таких моделей было выпущено.

На какой-то миг меня охватила тоска по детству, захотелось, чтобы папа был рядом и вместе со мной наблюдал из окна кафе за хаотичной суетой этой вселенной. В Токио я провел меньше суток, но из-за одиночества, которое мне не с кем было разделить, время тянулось, как резина.

С надеждой узнать нечто новое помимо истории о блохастом псе я начал читать вступление самого Мураками к двум небольшим повествованиям этой книги. Предисловие носило название «Рождение романов, написанных на кухонном столе» и рассказывало о двух вещах: как он решился на создание своего первого романа и как ему удалось найти собственный стиль – простой, задушевный и увлекательный, – который принес ему мировую славу.

Первая история оказалась весьма необычной. Однажды, когда Мураками с женой еще держал джаз-бар, он вышел прогуляться. Путь его лежал мимо бейсбольного стадиона – кажется, бейсбол очень популярен в Японии.

Он купил билет, уселся на трибуне, и тут, в разгар матча, с ним произошло нечто странное. Наблюдая за чистым броском питчера, Мураками сказал себе: «Напишу-ка я роман».

Так впервые ему в голову пришла эта мысль.

Казалось, словно сухой деревянный треск при ударе битой по мячу сработал как клик мышью, сделав его писателем. После подобного озарения он принялся за дело.

В 1978 году еще не было персональных компьютеров, так что сразу же после матча он отправился в магазин за бумагой и ручкой и начал писать «Слушай песню ветра».

Полгода спустя, закончив роман, Мураками перечитал его и остался крайне недоволен. Текст показался автору претенциозным, содержание свелось к набору округлых фраз и красивых слов. Литературная форма явно доминировала над сюжетом.

Под влиянием второго озарения он решил достать с полки пишущую машинку «Оливетти» с латинской клавиатурой. «Пожалуй, стоит перевести роман на английский и посмотреть, что получится», – подумал он.

Поскольку английским он владел куда хуже, чем японским, Мураками уже не мог жонглировать словами и смыслами. Ему пришлось ужать историю до самых простых слов, когда каждая фраза выражает лишь суть происходящего.

Когда машинописная английская версия была закончена, автор приступил к ее переводу на японский. Так он и обрел свой характерный стиль – простой, незамысловатый и легкий для чтения, который в итоге не только обеспечил ему награду на родине, но и впоследствии сделал Мураками самым знаменитым японским писателем в мире.

Вторым номером в моем списке значилось «Увидеть сакуру в парке Ёёги». И это же было последним заданием, которое я мог однозначно расшифровать. Речь шла о самом большом парке в центре Токио, и там наверняка цвела сакура.

Получалось, что добраться туда я смогу пешком минут за двадцать.

На широком каменном мосту, служившем входом в парк, толпились представители человеческой фауны, способные дать фору разношерстной массе в Сибуе. Там сновали готические лолиты, фанаты косплея[18] и прочие аборигены большого города, с удовольствием позирующие перед камерами и телефонами прохожих.

По дороге в парк я даже наткнулся на стиляг, подражавших героям фильма «Бриолин»[19], с лакированным коком волос и расческой в заднем кармане кожаных штанов.

Я свернул с главной дороги на тропинку, вьющуюся между деревьев с нежными белыми лепестками. Вне всяких сомнений, это цвела сакура. То тут, то там под деревьями устроились на пикник целые семьи, а кое-где сидели компании клерков, потягивая пиво и задирая голову, чтобы полюбоваться жизнеутверждающей силой весны.

Миновав несколько парочек, снимающих селфи на фоне цветущей сакуры, я наконец нашел свободное дерево в свое единоличное распоряжение. Погода стояла приятная; я расстелил на траве джинсовую куртку и улегся на нее.

«Вторая миссия выполнена», – сказал я себе, с восторгом созерцая тысячи белоснежных лепестков, через которые пробивался солнечный свет. Зрелище было настолько прекрасным, что я почувствовал щемящую боль в переполненном тоской сердце, как тогда, в Сибуе.

В глубине души я ощущал себя самозванцем. Сколько бы желаний Амайи я ни исполнил, все равно это путешествие не было моим. Я присвоил себе мечты другого человека.

Словно кто-то решил озвучить мои переживания, в то же мгновение меланхолично заиграло пианино и включился мужской голос.