Сакура любви. Мой японский квест полностью

Неожиданная концовка моего романа с Идзуми – до этого наши отношения развивались неспешно, исполненные мелких побед и отступлений, – превратила меня в зомби, переставляющего ноги лишь в силу инерции.

Безостановочная буря мыслей и чувств на протяжении последующих двух суток была столь болезненна, что напоминала отходняк после приема психоделиков. Вернувшись в Киото, я проспал до утра в своем гостиничном номере.

Единственное, что побуждало меня продолжить маршрут, – это список целей Амайи, к которому добавилась еще одна задача: не думать.

Не думать про облетевшие листья сакуры, цветущей в моем сердце.

Не думать об Идзуми, что означало то же самое.

Не думать о том, что по возвращении меня ожидает жизнь столь же пустая и бесцельная, как раньше. Или все же нет?

Не думать о неотвратимости смерти.

Не думать о жизни, лишенной собственно жизни, как у моего отца; подобное прозябание равносильно смерти, а то и хуже ее.

В Осаку я решил ехать медленным поездом. Не было никакой нужды торопиться при выполнении следующего задания. В конце концов, никто там меня не ждал. Нигде меня никто не ждал.

За одну остановку до Нары, которая служила пересадочным пунктом, в вагон ввалились четверо иностранных фриков. Трое из них, мужики за пятьдесят, походили на врачей или психологов, а четвертый – парень помоложе – был явным фанатом тяжелого металла. У этого была при себе гитара размером чуть больше, чем укулеле, на которой он сразу же принялся бренчать; самый высокий тип из остальной компании подыгрывал ему на маленьком синтезаторе.

Наплевав на то, что в Японии считается совершенно недопустимым исполнять музыку в общественных местах, они тут же запели на английском. Слова песни показались мне очередной издевкой судьбы:

Песня была глупейшая, но меня позабавила игра слов – «deer» и «dear», «олень» и «любимый». И когда наконец эти просветленные товарищи вышли в Наре, я от души пожелал, чтобы какой-нибудь мускулистый олень боднул их под задницу так, чтобы они улетели в космос.

После этого небольшого развлечения меня вновь охватило тупое уныние, оно длилось, пока мы не прибыли в Осаку; усугубляло мое настроение и то, что поезд тормозил на каждой остановке.

Я стоял с рюкзаком за спиной и созерцал ряды небоскребов и широкие проспекты, словно перенесшие меня в какой-нибудь суперсовременный американский город. Узнать, где находится Плавающий сад, никакого труда не составило – он располагался на крыше гигантского небоскреба «Умеда Скай»[52] рядом с моим отелем. Мне оставалось лишь закинуть вещи в номер и отправиться туда.

Заплатив за билет и отстояв очередь, в стеклянном лифте я поднялся на смотровую площадку. Тем самым я выполнил шестое желание Амайи: «Увидеть ночную панораму города из „Плавающего сада“».

«И что теперь?» – спросил я себя, глядя в бездонную пропасть под ногами.

Утром я проснулся на восемнадцатом этаже отеля в Осаке с ощущением, что моя жизнь еще более безнадежна, чем накануне. В списке оставались две сравнительно достижимые цели, и никаких идей по поводу седьмой миссии: «Найти Кузнеца».

Я понятия не имел, кто мог быть автором этих мрачных похоронных мемуаров. В интернете не нашлось никаких следов этого произведения; в свою очередь, этот факт ставил неразрешимый вопрос: как документ попал в руки Амайе?

Единственной ниточкой могла служить следующая бронь гостиницы: деревня Яманучи, затерянная в горах Нагано, в трехстах километрах от Осаки. Чтобы попасть туда, мне придется вернуться на север и опять ехать в Токио.

Копание в бумагах – билетах и подтверждениях брони гостиниц по ходу маршрута, заботливо составленного бестелесным духом, – сработало как анестетик, позволяющий не думать о том, о чем я категорически не хотел думать. Но при всем том на душе моей свинцовым грузом, подобно хмурому, беспросветному небу, лежала печаль.

Перед завтраком я немного задержался, дочитывая отрывок первого романа Мураками, который раздобыл в «Старбаксе» в Сибуе незадолго до того, как… Нет, определенно мне не стоило думать об этом.

Начинался он так: