— Мой, наконец-то, сладкий мой, как сахарочек, сейчас я тебя съем!
— Э-э, — у Лекса теперь при слове сахар возникала одна ассоциация, о взрывчатке в бочках во дворе, — я как бы три дня не мылся, — рыжик уперся в Сканда руками и коленями, — это я тебя обтирал полотенцами три дня, а вот сам как-то не добрался до рукомойника, может, я помоюсь для начала? Зачем есть грязное?
— Ну уж, нет! — Сканд угрожающе рыкнул, — я сейчас тебя выпущу из кровати и ты опять куда-то удерешь! Так не пойдет! Скажи, где ты считаешь себя грязным, я тебя вылижу! Но из рук не выпущу!
А потом длинно лизнул поджавшийся живот. Лекс задохнулся от такого, это было неожиданно нежно и приятно. А потом Сканд добрался до груди, поцеловал, прикусил и опять понежил языком, и Лекс опять потерялся в ощущениях. Он тонко вскрикнул, не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижать покрепче, а ящер воспринял это как разрешение к более откровенным ласкам, он гладил, нежил и изучал рыжика, как новую игрушку, пытаясь разобраться, как извлечь из нее больше звуков. Если вначале лизнуть, потом подуть, а потом проложить дорожку из поцелуев, то рыжик вскрикнет? томно застонет? или его выгнет неведомой загогулиной в попытке сдержаться и не кончить от ласковой муки…
Рыжик понял, что оказался распят на кровати, и Сканд его изучает, как неведомую карту, открывая все новые сладостные местечки языком, губами, легкими касаниями пальцев. Это было, как колдовство, и Лекс совсем потерялся в ощущениях, и ему стало все равно, что они оба мужчины, это стало совершенно неважно, только жар горячей кожи, чувственные прикосновения, поднимающееся откуда-то из глубины тела отчаянное желание. Когда уже не соображаешь, чего хочется больше, чтобы это никогда не кончалось, или, наконец, получить разрядку и перевести дух, наконец-то расслабившись. Как восхождение на гору, когда вершина так рядом, но все тело уже дрожит от усталости, но вот сейчас, еще шажочек, еще чуть-чуть…
Когда первый палец, наконец, проник внутрь, то не было боли, только облегчение, что вскоре все закончится, внутри пылал пожар и рыжик уже сам насаживался, подаваясь навстречу, почти не соображая, что он делает. Но этот садист даже и не думал ускоряться, он наслаждался его дрожью и вскриками и тем, как он сжимал простынь, дергая ее, пытаясь сдержаться. В какой-то момент стало больно от всей этой прелюдии, и рыжик, собрав остаток воли в кулак, оттолкнул своего палача и, развернувшись на четвереньки, выпятил зад и злобно рыкнул: — или ты мне сейчас вставишь, или, клянусь, я сам тебя трахну первым!
Мучитель только довольно рассмеялся и опять лизнул его между лопаток, покрытых бисером пота, — я ждал тебя дольше, торопыжка, ну, раз ты сам этого хочешь и так настойчиво просишь, то я не могу тебе отказать…
Сканд прихватил ненаглядного поперек груди и, мазнув несколько раз членом между разведенных ягодиц, наконец толкнулся внутрь и замер, и толкнулся глубже, так медленно, что рыжик невольно подался назад, пытаясь ускорить движение, но его отвлекли, укусив за ухо, и пока рыжик махал головой, отгоняя лезущие везде волосы, Сканд прижал его к себе, практически усадив к себе на ноги. Лекс замер. Он сидел на Сканде, ощущая ягодицами его живот и это странное, распирающее изнутри чувство, и было не столько больно, сколько странно. И вдруг он понял фразу «едины телом». Часть Сканда была внутри него, он четко понимал и ощущал ее, но по всему телу прокатывалась дрожь удовольствия, и это было необычно и сладко.
Упершись руками в бедра мужа, он попытался соскользнуть, но Сканд притянул его назад, насадив еще глубже, и рыжик вскрикнул, потому что это было слишком. Слишком много, слишком сладко, слишком ярко, дыхание прерывалось и его выгибало и потряхивало от переизбытка впечатлений. Сердце, казалось, сейчас остановится, и член болел от желания кончить. Сканд прижал его к своей груди и уронил на кровать, так и не разорвав контакт. Просто впечатал его в кровать, целуя плечи и шею, и шептал что-то горящими губами, то ли просил, то ли молился.
Лекс окончательно утратил контроль над собственным телом, он терся членом о простынь и только стонал, когда Сканд раскачивался над ним, невольно двигая его по простыне, а потом его накрыло жаркой волной, и он бился как в судороге от самого яркого и неистового оргазма в двух своих жизнях. Сканд замер, удерживая его за бедра, пережидая окончание, а потом отпустил себя и закричал с последними толчками, которые забрали последние силы.
— Мой… — Сканд довольно принюхался и наконец улегся рядом, как сытый хищник возле загнанной добычи.
