Лекс растворился в муже, никогда и ни с кем он раньше так не целовался. Сканд целовал его, как будто он был центром его жизни, его воздухом. Казалось, что если рыжик оттолкнет его, то Сканд умрет, задохнется в ту же секунду, утонет, захлебнется в трясине и больше никогда не всплывет. И губы Лекса как спасение, как единственная возможность выжить. Этому надрыву было невозможно противиться, и рыжик целовал в ответ, делясь своей силой и жизнью, своим воздухом, который сгущался вокруг, как кисель, и уже с трудом протискивался в легкие и дышать получалось со всхлипом и стоном, отвоевывая у мира один вдох на двоих.
Где-то в коридоре, между закрытых дверей Сканд овладел своим сокровищем, разорвав рыжику штаны по шву, чтобы получить доступ к телу.
Первый раз грубо и жадно, толкаясь внутрь, как в конвульсиях, лишь бы ощутить тугой жар и пульсацию нервов.
Тонкий вскрик, укус в плечо и довольный стон. Мой.
Да! Мой. Здесь. Со мной, не сон, не бред.
И конвульсия судорог, когда пролитое семя становится смазкой.
Взгляд прямо в душу. И стон. Еще.
И сразу новый разгон. И тонкие пальцы царапают душу. И спину выгибает судорогой, лишь бы прижаться крепче.
Огонь по венам и шум в ушах. И можно развалить дом по камню, но только не разорвать объятья.
И вздрогнув при очередном взрыве, поймать растерянный взгляд. Как можно было жить без этого раньше?
Слизнуть капельку пота с кожи и поймать чужую дрожь как свою. Мой.
Довольный смех сытого хищника. Мой.
— А теперь поставишь меня на ноги? — Лекс дрыгает ногами в воздухе, в ответ его прижимают крепче, — ладно, тогда неси меня в купальню, я с дороги и мылся дней пять тому…
Все опять становится не важно, когда одни губы накрывают другие. Рыжику потребовалась вся сила воли, чтобы за волосы оторвать упрямца от себя и грозно нахмуриться. Они оба были потные. Сканд после тренировки, а Лекс с дороги. А теперь еще и в семени, перемазавшись друг в друге. Оказывается, до купальни оставалась пара шагов. Она была за той самой дверью, в которую упирался спиной рыжик, пока они обновляли брачные обеты быть единым целым.
Сканд опустился с мужем в воду, так и не отпустив его из рук. Пока Лекс воевал с пряжкой ремня, он расстёгивал на нем сандалии, выкинул одну, утопив вторую, и принялся за мокрую одежду. Она не хотела сниматься, прилипая. Сканд ее порвал, чтоб не скрывала нежную кожу красивых плеч. Рыжик стал еще красивее в разлуке. Старший рассматривал его по-новому, как будто увидел впервые.
По-юношески хрупкий, но уже сформированный красивый костяк. Широкий разворот плеч, сходящийся к узким бедрам. Явно очерченная мускулатура под тонкой и полупрозрачной кожей. Кожа рыжика была такой белой, что казалось, она светится сквозь воду. И на фоне смуглого старшего казалась прозрачной. Как дорогие вазы в комнате Киреля. Как снег на горных вершинах, когда на них больно смотреть. Сканд, как зачарованный, водил по ней пальцами, наслаждаясь контуром явно проступающих мышц.
В его муже все совершенно. И лицо, и тело, и жар, с которым он отдавался, пытаясь вести, кусаясь и царапаясь, как дикая зверушка, отвоевывая свой кусочек мяса. Со временем из этого детеныша вырастет грозный хищник, он даже сейчас, сдаваясь и отдаваясь, продолжает командовать. Вот и сейчас, лежа на бортике бассейна, выглядит как охотник, примеряющийся к следующему броску. Сканд с утробным рыком нависает сверху, требуя подчинения у более слабого, но в ответ его дерзко целуют, нападая снизу, и сразу же кусают за губу, без малейшего страха быть наказанным. И большой хищник смеется, почувствовав в своем рту вкус собственной крови. Вот нахаленок!
Долой глупую тряпку в волосах. Так хочется запустить в шелк его волос пальцы, но вместо тугих прядей там косичка.
Он супруг. Его супруг. Не забыл и продолжил заплетать, даже когда был далеко, помня, что он ЕГО!
Радость сердца. Отрада для глаз. Нежный, сладкий, сахарочек. Долой ленту и все ограничения! Запутаться пальцами в шелковом плену волос, как в сетях, без права на освобождение.
Утонуть в распахнутых радужках глаз и поймать губами трепет ресниц.
Провести носом по коже. Потеряться от этого запаха. От дрожи, которая зарождается где-то внутри живота и затапливает, как горячий воск или мед. Когда так сладко, что больно и нечем дышать.
Кожа к коже, и уже не понимаешь, кто вздрагивает от прикосновения, и чей стон жалобно просит о большем.
Завоевать… опять… и понять, что побежден. Отдать все. Дыхание. Жизнь. Весь мир.
И умереть в миг наивысшего блаженства, и наконец осознать, что нет большей радости, чем восхищенный вздох безмятежно довольного партнера.
И нега в его взоре.
И дрожащие бедра, хранящие эхо наслаждения только что отгремевшей страсти.
Лекс так и не понял, как из купальни Сканд перенес его в спальню и, уложив поперек кровати, принялся просушивать его… слизывая капельки с кожи…
