— Это ещё не основание переживать, — Лена посмотрела на чашку зелёного чая, к которой так и не прикоснулась Агата Тихоновна. — Вы звонили туда?
— Звонила, мне сказали, что всё хорошо. Про телефон я сказать не могла, попросила свидание, но мне отказали.
— Почему?
— Сказали карантин, и никого не пускают, даже родственников.
— Ну вот, это всё объясняет. — Сергеев захрустел халявным круассаном.
— Нет. — Старушка отодвинула чашку с чаем. — Нет. Я не успокоюсь, пока не увижу, пока не узнаю, что с ним всё в порядке. Сент-Экзюпери сказал, что мы в ответе за тех, кого приручили. А я Ивану, можно сказать, жизнь спасла и теперь несу за это ответственность до конца жизни.
— Чьей? — ляпнул Сергеев и поперхнулся, получив очередной пинок под столом.
— Своей и его, — совершенно не смутившись, ответила старушка. — Леночка, помогите мне. Вы представитель органов, вас они обязаны пустить.
— Но… — Лена накрыла ладошкой руку Агаты Тихоновны. — Я… Я не могу вот так взять и… У меня нет на то оснований. В жизни я такой же человек, как и вы, и они вправе мне отказать… Что будет справедливо… Нарушить карантин без соответствующего разрешения я не могу, а такое разрешение мне никто не даст без особых на то оснований.
— Но человек пропал, не выходит на связь, разве это не основание?
— Нет.
Агата Тихоновна сгребла телефон и раскрыла ридикюль. Застыла. По расстроенному лицу пробежал лучик надежды.
— А если я напишу заявление, дадут разрешение?
Лена отрицательно покачала головой.
— Но почему?
— Потому что Сент-Экзюпери для милицейских чинов не авторитет, — очередная глупая шутка закончилась очередным пинком.
— Что же делать? — всхлипнула Агата Тихоновна и швырнула телефон в открытую пасть сумочки.
— Для начала свяжитесь с его дочерью, поделитесь с ней своими подозрениями, обсудите, что вам предпринять. Сотрудники интерната обязаны отреагировать на её беспокойства.
— Беспокойства? — Агата Тихоновна щёлкнула замком. — Не буду я ей звонить. Она живого отца в дом инвалида сдала, чтоб его квартиру продать. Я предлагала помощь, говорила, что буду ухаживать безвозмездно, только чтоб он дома остался. Так она меня обозвала последними словами. Ей отец не нужен. Она за всё время его ни разу не навестила. А теперь вдруг тревогу бить начнёт?
— Агата Тихоновна, я уверена, что ваше беспокойство напрасно. Всё-таки дом инвалида — государственная организация, она проверяется соответствующими органами. Если предположить самый худший вариант, что Иван Петрович умер, то зачем им скрывать? В таких случаях сразу ставят в известность близких. Никто не станет скрывать смерть, нужно ведь похоронить человека, а это стоит сейчас больших денег, оформляются бумаги, заключение врачей. В общем, смысла от кого-то что-то скрывать нет. Даже от вас.
Агата Тихоновна грустно посмотрела на Лену.
— Может, вы и правы, нет смысла скрывать смерть. Только если смерть не насильственная.
Почему-то проснулось и жутко захотелось чая. С сахаром. Не удивило. Так бывало и не раз. И каждый раз связано это было с внутренней неудовлетворенностью. А ещё страстно захотелось услышать, как «стригут на полных оборотах» ночную тишину сверчки. Убив проснувшуюся на лампе, залетевшую с вечера бабочку, она вышла на балкон.
Небо прекрасно даже ночью, или ночью особенно. Удивительно, сколько разных оттенков цвета на нём. Из всех созвездий она знала только Малую Медведицу. Но и её было достаточно для раздумий, для тишины, для покоя, для созерцания своих мыслей. Ночью здесь, на балконе девятого этажа, даже время идёт иначе. Медленнее. Тягучее сознание работает чётко, не отвлекаясь на шум города.
Ей не давал покоя утренний разговор. Весь день мысли крутились вокруг их встречи, несмотря на то, что Вадим всячески старался её отвлечь, мучая любовными домоганиями, шутками, пустой болтовнёй и фильмами. Но даже во время секса она не могла до конца расслабиться, перед глазами всплывало расстроенное лицо Агаты Тихоновны и последняя брошенная с упрёком фраза: «Если только смерть не насильственная».
Лена понимала, что в своих подозрениях старушка перебарщивает, и это вызванное фразой волнение беспокоит её саму, скорей всего, из-за специфики работы. Когда ты всё время имеешь дело с убийствами и трупами, поневоле начинаешь видеть во всём преступление и в каждом — маньяка. Понимая это, она старалась отогнать от себя навязчивые мысли. Старалась понять смысл фильма, который они смотрели, смеяться над глупыми шутками, отвечать на бессмысленные вопросы. Всё это она делала на автомате, только чтобы поддержать друга, а на самом деле не смотрела, не слушала, не понимала. Но и подумать над тем, что её беспокоит, тоже не получалось. Внешняя жизнь мешала внутренней. И вот только сейчас, в одиночестве, в ночи, попытка разобраться в происходящем, в том, что беспокоит, наконец, имела шанс увенчаться успехом. Она понимала, с чем связаны её переживания. В их утреннем разговоре осталась незавершенность. Не была поставлена точка. И ещё… Её просили о помощи, а она вроде как отмахнулась. Отмахнулась от человека, пожилого, нуждающегося в ней.
