— Он соучастник. Нет сомнений. И воровство — самый безобидный из его грехов. По характеру останков трупы расчленяли. Вряд ли это мог делать тщедушный садовник, а вот Аганесян вполне для такой работы подходит. Человек он, как мне показалось, трусливый и сам готов выложить всё, что знает. А вот с дамами, чувствую, будет сложнее. Да и ладно. Улик достаточно, чтоб довести дело до суда и без их показаний. И мне совсем не хочется, чтобы суд учёл их помощь следствию и уменьшил срок. — Зелёный цвет лица Агаты Тихоновны вызывал тревогу. — Вы как себя чувствуете?
— Не могу сказать, что хорошо. Но могло бы быть и хуже, не появись вы вовремя. Она ведь и меня хотела отравить. Уж не знаю чем, но омлет был отвратительным на вкус. Спасибо Геннадию, отвлёк надзирательницу. Я как увидела вас, идущих по дорожке сада, во мне всё возликовало.
— Да, великое слово «вовремя». В нашей работе оно имеет особое значение. Омлет ваш и все продукты с кухни взяты на экспертизу. Извлечённые останки либо подтвердят подозрения об отравлении, либо опровергнут. Как-то всё запутано. Если их травили, то зачем расчленяли? Зачем вообще было их убивать? В чём смысл? В чём выгода? Материально они ничего не приобретали. Наследство доставалось детям. Детям…
«Дочь заказала родителей», — всплыла в памяти фраза Сергеева.
Неужели?..
Какие же они разные. Одна с внешностью крестьянки, даже в свои «за 60» кровь с молоком, 90 килограмм чистых мышц, 2 метра роста. В остальном сочетание несочетаемого. Противоречивого. Железный характер и покладистость, сельская простота и романтичность. Смотрит в окно глазами недоенной коровы. Молчит.
Вторая с внешностью королевы. Изящная, элегантная, моложавая. Спокойное лицо, смотрит прямо в глаза. Не моргая. Не кажется ни рассерженной, ни огорчённой.
Они обе молчат. Разговорить по одной не получилось. И вдвоём — не вариант.
Такие разные, но как одно целое. Судьбе было угодно свести их, связать одним узлом.
Они могли бы многое рассказать. Такого… О том, как встретились, как сразу почувствовали близость душ, как с первого взгляда поняли, что нужны друг другу. В тот вечер они долго сидели в парке. Весь в золотом день мерк, гас, исчезал со светом фонарей, а они всё никак не могли наговориться. Хотелось выплеснуть до конца из себя всё, о чём никому ещё никогда не говорили и не скажут, даже тем, кто еще не успел встретиться на их пути, не успел узнать. Им не надо было клясться в верности друг другу, их связывало нечто большее.
В интернате Дора решила стать химиком. Конечно же, её интересовали отравляющие вещества, попросту яды. Яд открывал возможности, позволял достичь цели, решал проблемы, очень многие проблемы, расчищал путь к мечте.
Стрихнин в то время открыто продавался в магазинах, к нему прилагалась инструкция, но ей она уже была не нужна. Хромоножка, дед Матвей, бабушка! Теперь она точно знала дозу и частоту приёма, чтобы симптомы были похожи на сердечный приступ.
Химиком она так и не стала, но решать проблемы с помощью стрихнина научилась. Муж — совершенно чужой ей человек, вечно ноющий, вечно всем недовольный — получил по заслугам. Он не поддержал её, более того, стал препятствием на пути к осуществлению мечты и был приговорён. И поделом. Зачем вообще нужны эти озабоченные извращенцы в штанах. Особенно она ненавидела старикашек. Мусор, отработанный материал.
В их случайной встрече не было ничего случайного. Всё предопределено. Валентин Михайлович, престарелый муж Глаши, был старым знакомым Доры. Вернее, знакомым её родителей. Он был в той машине, в которой они разбились, а он выжил, хоть и остался калекой. Прыщавая Катька была его дочерью. Катька выросла и стала красавицей, да ещё и владелицей привокзального кафе, в которое и пристроила Дору.
Старикашку жалко не было, ни ей, ни Глаше. У них был план. Общий. И они легко избавились от него по уже отработанной ею схеме. Конечно же, предварительно застраховав.
Умная и предприимчивая Глаша быстро смекнула, как можно на этом зарабатывать. Поделилась планами с Дорой, которая теперь жила с ней в Катькиной квартире.
Продали квартиру и переселились в заброшенное здание дома инвалида, которое к тому времени представляло собой скорее ночлежку для бездомных, чем медицинское учреждение.
