Парализованных стариков на их попечение дети сдавали охотно, тем более что отремонтированные помещения демонстрировали высокий класс обслуживания. Сдавали и забывали. План работал по отлаженной схеме чётко. Дора подмешивала в еду стрихнин небольшими дозами, но когда старики умирали, объявлять о их смерти компаньонки не торопились. За содержание инвалидов государство платило деньги, поэтому о смерти не сообщали, избавлялись от тел. Поначалу Дора сама расчленяла тела. Пригодился опыт разделки свиных туш, но потом подвязала Аганесяна. И хотя редко кто навещал немощных старцев, но долго замалчивать смерть тоже было опасно, рано или поздно кто-нибудь из родственников мог заинтересоваться судьбой своего предка. Потомков волновала судьба наследства, а не здоровья родителя, и всё же больше года тянуть было рискованно. Весть о смерти принималась отпрысками рода как само собой разумеющееся, а предложение захоронить за счёт заведения — «на ура». На случай, если кто-то захочет поучаствовать в процедуре захоронения близкого человека, на кладбище было забронировано место. За всё время таких случаев было два. Тело пришлось подменить на того, чей срок уже подходил. Подмену никто не заметил, а если у кого и были вопросы, то ответ был наготове: болезнь и смерть меняют лица до неузнаваемости. Такое действительно бывает.
Конвейер инвалидов не знал простоя. Помогал пансионат, который хоть и приносил доход, но и затрат требовал немалых. Выбирался один из постоянных клиентов, которого благодаря усилиям заведующей столовой вдруг косил неведомый недуг. О чём ставили в известность родственников с предложением перевода из корпуса здоровых в корпус больных. Отказов почти не было. Всё работало как часы, пока собака не откапала могильник, куда сбрасывали расчленённые тела.
Иван Петрович вкатил кресло в кабинет Глафиры с напором паралимпийца.
— Э-э-э… О-о-о… — гремело из немой гортани. Инвалид дёрнул корпус тела вперёд и швырнул на стол обрубок человеческой руки.
Глафира взяла в руки мобильный телефон, потыкала в него длинным ноготком, приложила к уху и с невозмутимостью произнесла:
— Аня, зайди ко мне, у нас проблема.
Проблему решили в тот же вечер. Иван Петрович был приговорён.
— Это всё они… Всё они… Я тут нэ прычём? — Акоп Аганесян яростно выпучивал крошечные глаза.
— Перстенёк не жмёт? — пригвоздил Котов.
Крошечные глазки зашустрили, забегали, заскакали по лицам и замерли под испытывающим взглядом Рязанцевой.
— А что пэрстэн? — выдавил неуверенно, засунув руку между коленей.
— По показаниям Анны Калининой и Виталии Тёмовой данный перстень принадлежит Тобару Личко. — Лена развернула лист допроса бабы Нюры и пододвинула к Акопу. — Каким образом перстень попал к вам?
— От… — Матерное словечко повисло на губах. Аганесян стянул с толстого пальца золотой перстень и положил на стол. — Нэ воровал, взял поносить. Чэго такого?
— А что ещё вы брали поносить у пенсионеров пансионата и забывали вернуть?
— Да, нэчэго такого…
— Акоп Артурович, я советую вам говорить правду. Мы провели обыск не только в вашей комнате, но и в подсобных помещениях. В мешке, который вы поручили садовнику утопить в реке, нами обнаружены инструменты, с них взяты пробы на экспертизу. Хорошо, что он не успел выполнить ваше поручение. Так что времени у вас на чистосердечное почти нет. Когда результаты будут готовы, ваши признания уже мало чем вам помогут. Подумайте. Сейчас всё зависит от вас. Пойдёте вы как равный соучастник преступных деяний, совершаемых на протяжении многих лет, или как человек, которого вынудили к участию.
— Да, да, мэня вынудыли, — подхватил крючок Аганесян. — Это всё они.
— Вы готовы дать показания?
— Да, да, конэчно.
— Тогда рассказывайте.
— Это всё Анька, она заставила мэня разрубать тэла. Старики мёрли, как мухи, а они дэлали вид, что всё нормально, а сами их пэнсии получали.
— Каким образом избавлялись от тел?
— Ну так, дэлили на части, чтоб быстрэй гнили и сбрасывали в ямы, присыпали зэмлёй.
Акоп Аганесян рассказывал охотно, почти взахлёб, перескакивая акцентом с мягких согласных на твёрдые. Рассказывал хладнокровно, зло, как будто и не о людях говорил вовсе, а о неодушевлённых предметах.
