И он смотрит на Крота – красивый на некрасивого, и мне противно от себя потому, что до сих пор нравится красивый – теперь могу себе признаться. Ну и когда это началось, спросит потом Ленка, а мне нужно было ответить – заткнись, какое твое дело, тебя вообще не касается; а я сдуру начала объяснять, рассказывать. Подружки ведь. Конечно. Крот кивает, а перед входом в мужскую душевую они его просят снять шнурки и ремень. И тогда я решаюсь:
– Ник, он защищал… он защищал меня. Он не виноват.
– Я ничего и не говорю, разберемся. – Ник пожимает плечами, смотрит на меня тепло, мягко.
На дверь навешивают огромный замок, уж не знаю, где нашли – Ник несколько раз пробует закрыть, вытирает пальцы, наматывает на руку футболку, чтобы ключ не выскальзывал.
– Вот так решил, да?
– Да. Потом поймешь.
– Но я ничего не хочу видеть, хочу сидеть на берегу, чтобы ноги леденели, не давали возвращаться.
– А меня ты не хочешь туда упечь?
– Тебя? Зачем?
– Не знаю. Может быть, думаешь, что я тоже виновата.
– Мы потом об этом поговорим.
И тут впервые за все время Ник отводит глаза, и уже Сивая заканчивает – ладно, хорош, Кнопка. Все знают, что ты сама напросилась.
Под тюрьму заняли мальчишечью душевую, а я и забыла, что теперь нужно смотреть, чьи вещи в раздевалке лежат, и если кеды кого-то из пацанов, то уходить, быстро. Потом мы придумаем особую табличку, которую обязательно нужно было класть под дверь, но тем вечером я увидела Ника. Можно было понять, что это его рубашка, конечно, но только так непредставимо само появление парня в нашей душевой, что я, наверное, даже не сразу поверила. Рубашка и рубашка. Так, в конце концов, непонятно, когда она на крючке висит.
Душевая – это две перегородки между стенами, всего получается три кабинки, без шторок, без ничего. Лучшей считается левая, последняя от входа – там тебя никто голой из раздевалки не увидит, да и сквозняк не так чувствуется. Но Ник отчего-то стоял в правой, сразу – может быть, не подумал, что кто-то еще придет так поздно.
(На маминых маленьких часиках, что она дала мне с собой в санаторий, половина двенадцатого, но думаю, что они остановились, потому что в половине двенадцатого я еще раскладывала на кровати то, что нужно взять с собой в душ, – чистые трусы, мочалку, обмылок, одноразовый синий станок.)
У него длинное тонкое тело, на спине – пена. Из-за шума воды он не слышит, что я зашла, поэтому несколько секунд просто разглядываю чужое, незнакомое, настолько непохожее на мое – или даже на тело Мухи, о котором сейчас и думать мерзко.
Вдруг вода останавливается, Ник поворачивается ко мне.
Смотрит.
С его волос стекает вода.
Его член мягкий, небольшой, лежит на бедре, волос немного, но почти сразу отвожу глаза, поняв, что происходит.
Я вошла в душевую и смотрю на голого Ника.
И он смотрит на меня.
Я сама голая.
Вижу его соски, потемневшие от воды волосы. Его веснушки.
И, пробормотав «прости», я бегу вначале в раздевалку, торопливо и неаккуратно одеваюсь и выскакиваю в коридор, чтобы только там вдохнуть, выдохнуть, раскраснеться. Хорошо еще, что не видел никто, а вот как Нику теперь на глаза показаться?
Черт.
Это как же?
Это как же я могла?
Идиотка, идиотка, ведь могла же смотреть, нужно было посмотреть – ведь одежда, все, все говорило. А если он подумает – даже представлять не хочется, что может подумать. Что нарочно, не знаю. Что
Почему-то вспоминаю его темные, другие совсем, волосы там, внизу, – и делается неловко, странно-больно внутри.
Бежать, бежать. Только бы не столкнуться – ни в коридоре, никогда. И только уже поднявшись к нам на этаж, я вспоминаю, что Крот тоже был в том подвале, правда, в другом конце коридора, – и у него только вода там, ничего больше. А я пошла, мыло взяла, на Ника смотрела. Мерзкая.
Мерзкая.
Да еще Ленка лежит под одеялом, в потолок смотрит, не разговаривает.
Хватит, ну хватит, пожалуйста. Ведь ничего не случилось страшного, ты была сама виновата. Хватит. Повернись. Она поворачивается, вижу лицо – все белое в цинковой мази от прыщей.
– Ты похожа на зомби.
– Ну спасибо.
– Нет, я серьезно. Может, прекратишь уже? Один хрен эта мазь не помогает.
– Да нет, раньше хуже было. Я иногда даже в школу не ходила, когда их слишком много вылезало. Еще и болючие, пипец.
Она расчесывает щеку, морщится от выступившего кровавого пятнышка.
– Ну что ты делаешь, а? Только хуже.
– Да по фигу, все равно с утра смывать. Слушай…
– Ладно, – сажусь на кровати, поворачиваюсь в ее сторону, – ты мне скажи, какого хрена тут произошло? Ну, пока меня не было, я же долго… Ну, как Муха? Жив? Его увезли куда-то? Правда, что Хавроновна… правда ли, что о ней говорят? Это, получается, произошло, когда мне… когда меня… И почему Ник ведет себя так, как будто его избрали президентом? Почему с ним ходит Юбка и эта стремная, как там ее?
