— Я имел неожиданную честь… Три года назад, — добавил он. — Если мне не изменяет память, она направлялась на Юг. У нее был возлюбленный. Я сказал, что она должна ехать к нему. Он настоящий джентльмен. Между нами не было ни малейшей тени недоразумения. Ну что ж, желаю счастливой пасхи. Премного благодарен вам.
Протискиваясь через толпу, он заметил Салку Валку. Она стояла, прижавшись к плечу подруги, и дрожала от холода. Зубы у нее стучали.
— Восхитительно! Я необычайно рад, — воскликнул доктор и протянул ей костлявую руку, которая, как ни странно, оказалась мягкой и теплой, Он снял шляпу и низко ей поклонился.
— Если не ошибаюсь… фрекен… фрекен… В общем, это неважно. Не стоит об этом. Мы старые друзья. Хэ-хэ-хэ… Четырнадцать лет, не так ли? Да, четырнадцать. Великолепно! Чудесно! Я бы сказал — восхитительно! Как говорится, кто не сдается в жизни, тот побеждает смерть. Хэ-хэ… Я живу, ты живешь, мы живем. Счастливой пасхи во имя… как там говорится дальше…
— Во имя Иисуса, аминь, — выкрикнула Тордис Сигуркарлсдоттир, стоявшая позади них.
Доктор повернулся кругом на каблуках, приподнял шляпу, улыбнулся.
— Во имя Иисуса, аминь! Совершенно верно. Абсолютно точно. Хэ-хэ-хэ.
Затем он запустил руку в карман, пошарил, вытащил пачку леденцов и сунул их, как любовное послание, в руку девочке. Дружески потрепав ее по сжатому кулаку, он сказал:
— В знак старой дружбы.
Потом он опять приподнял шляпу, поклонился еще ниже и зашагал вдоль берега по направлению к поселку.
Благословенный день клонился к вечеру, когда Салке Валке передали привет от самого пастора. Он желал поговорить с ней. Вскоре она стояла в той самой комнате, где три года назад ей впервые удалось увидеть это высокое лицо. Но только сегодня она была одна. Пастор оторвался от столичных газет, посмотрел из-под очков на свою гостью и предложил ей сесть. Затем он разгладил бороду старческой жилистой рукой и задумчиво произнес:
— Насколько мне помнится, твоя мать никогда не имела счета у Йохана Богесена. Это верно?
— Да, — ответила девочка.
— Мне приходилось слышать, что ты ловко управляешься с работой. И хотя тебе лет не так уж много, на твое имя в лавке имеется счет. Похвально! Похвально! Я хотел бы тебя спросить, что ты собираешься делать с этими деньгами?
Девочка ответила, не задумываясь:
— Конечно, я потрачу их на похороны.
— Вот это я и хотел знать. Теперь я вижу, что добропорядочная и честная девочка, послушная богу. Как говорит апостол… э-э-э… Отныне я разрешаю тебе уходить с богослужения, если тебе нужно чистить рыбу. Бог милосерден. Я попрошу жену напоить тебя горячим кофе. А пока вернемся к главному делу. Нужно составить надгробную речь. Не дороже двух-трех крон. Давай-ка подумаем. Погоди минутку, я сейчас возьму карандаш и бумагу. Итак: время рождения — это я могу найти в записях, день смерти — в субботу перед пасхой. Что еще ты можешь сказать о своей матери?
— Ничего, — ответила девочка. В этот момент она не могла припомнить о своей матери ничего, кроме того что та жила и умерла.
— Вы приехали с Севера?
— Да, мы собирались на Юг.
— О, я помню это. Очень хорошо помню, точно это случилось вчера. Она зашла ко мне. С первого взгляда у меня появилось предчувствие, что она дурно кончит. Бедняки не должны трогаться с места. По-моему, ей следовало остаться там, у себя на Севере. Что пользы подыматься с насиженного места? Почему вы решили покинуть его? Не упомянуть ли нам об этом в надгробной речи?
— Мне кажется, потому, что нас прогнали.
— Да, хуже не придумаешь. А почему?
— Не знаю.
Пастор разгладил бороду, поправил очки.
— Я думаю, об этом не следует упоминать в речи. А что ты можешь рассказать о своем отце?
— Ничего, — ответила девочка.
Пастор еще раз пригладил бороду.
— Не могла ли бы ты указать мне на какую-нибудь особенную черту в характере твоей матери, которая давала бы представление о ее… ну, скажем… о ее христианских добродетелях.
— Она обратилась к Христу, — ответила девочка.
— Вот об этом-то не стоит говорить во всеуслышание, — сказал пастор. — Армия спасения — известное дело! Нам еще в школе объясняли, что эта шумиха не угодна богу. «Не позволю над собой потешаться», — говорит святой отец. Я имел в виду, чтобы ты рассказала мне о своей матери что-нибудь такое, что я мог бы использовать в надгробном слове, что-нибудь поучительное для всех, отчего бы речь стала ярче, интереснее.
Девочка долго думала и наконец ответила:
— Ей очень нравился один псалом.
Пастор оторвался от письма и вслух прочел то, что успел написать: «Сигурлина Йоунсдоттир. Родилась, согласно церковной записи, такого-то. Умерла, соответственно свидетельству о смерти. Гм… Очень любила псалом… — Он повернулся к девочке и спросил:
— Какой же псалом?
— А вот этот:
Пастор смущенно почесал затылок, он никак не мог вспомнить, что это за псалом.
