– Нашёл! Подходи завтра вечером к семи, познакомлю. Просто волчара! Взгляды, конечно, троцкистские, но я постараюсь держать процесс под партийным контролем. Главное! Волошин сказал, что к 8 марта первый номер газеты должен быть напечатан. Я тебе напомню, что сегодня уже третье.
– Вы там в райкоме совсем заболели? – даже по телефону я улавливаю его возмущение. – Первый скажет, Каплин – птичка, ты и полетишь?
– Хамить не надо старшему по званию! Времени мало, согласен, но ведь для комсомольца нет ничего невозможного! – Борька, ты точно переучился. Как ребёнок, честное слово!
– У вас портфель материалов уже собран? Дизайн шрифтовой и графический решён? Всё уже согласовано с твоим Волошиным? Я уверен, когда ты ему на подпись понесешь первый оттиск, он тебя ссаными тряпками будет по райкому гонять. До выпуска первого номера дай бог, чтобы в месяц уложиться.
– Ну, как же так? Мы же на прошлой неделе с тобой всё решили. Завтра придёт Нотман, мы посидим над тексами, и всё будет в ажуре.
– Хорошо, завтра приду знакомиться с твоим главвредом. Но можешь прямо с утра начальству твёрдо сказать, что первый номер мы сможем выдать только ко Дню дурака.
День выдался на редкость солнечным и тёплым. Казалось, что весна наконец посмотрела в календарь и решила вернуться к нормальному графику. Воробьи как заполошные радовались, что зима прошла, и впереди красное-прекрасное лето.
Стоило солнышку закатиться за горизонт, как зима опомнилась и быстро навела порядок. Лужи подёрнулись льдом, подул пронизывающий холодный ветер, с неба посыпалась белая крупа. Я подошёл к райкому точно к семи. Сначала не удержался и спустился в будущую редакцию. Приятно же полюбоваться на дело своих рук. Потом, кивнув Степанычу, поднялся в кабинет Каплина.
К моему удивлению, дверь кабинета оказалась заперта. По пустому коридору гуляло только эхо моих шагов. Неужели я перепутал время, и вместо шести, явился к семи. Ладно, думаю, постою минут пятнадцать и свалю.
Внезапно раздаётся тяжёлый стук закрывающейся двери, и до меня доносится бодрый Вовин голос:
– Марк Самойлович, представляете, какую мы с вами газету будем выпускать, что там какая-то, прости господи, «Нью-Йорк Таймс». Знаете, сколько у нас разных интересных и захватывающих идей? А с поддержкой руководства и вашим опытом мы вообще всех переплюнем. У нас тираж будет через полгода тысяч десять! Парни и девчата будут друг у друга брать нашу газетку, чтобы гостям из других городов подарить, как оригинальный сувенир…
– Мальчик, вы хорошо хотите! Но! Знаете, я пожилой еврей и повидал таки немало газет, журналов, и, не побоюсь этого слова, начальников. Вы хочете спросить? Так у меня есть вам за это сказать. – Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь. Вы помните, кто это написал?
– Конечно, это же Пушкин, я точно помню… это слова бедной Лизы из поэмы «Русалка», там ещё мельник был и князь… Это классика, кто же этого не знает.
Я не выдерживаю и начинаю ржать от таких Вовиных познаний в литературе. Слава богу, они уже спустились вниз и переключили внимание на мою скромную персону.
– Марк Самойлович, знакомьтесь, Вова указывает на меня – это Борис Рогов, не смотря на его юный возраст, он просто генератор всевозможных идей. Даже идея районной газеты – частично его замысел.
Я протягиваю руку для приветствия. Рукопожатие Нотмана неожиданно оказывается крепким, а взгляд жёстким. Это совсем не вяжется с его колоритной манерой одесской речи. Он с усмешкой смотрит на меня и вдруг спрашивает: – Ви, молодой человек, тоже считаете, что эта строчка принадлежит таки Пушкину?
– Поэтому и не смог удержаться от смеха, – мне хочется поприкалываться. – А вы, наверное, считаете по-другому? Товарищ Каплин у нас главное связующее звено между верхами, – я тычу пальцем в потолок, – и нами. В вашем возрасте простительно забыть что-то из школьной программы? – при этом я ехидно улыбаюсь.
– Нет, ви видели! Ви таки хочете моей смерти? – лицо Марка Самойловича начинает наливаться гневом, лысина багровеет, а остатки седых волос на затылке и висках встают дыбом как у ежа. – Как можно спутать Пушкина с Грибоедовым? Это же восьмой класс! Нет! Я таки зарежу себя ножиком…
– Марк Самойлович, не надо так переживать, это у нас юмор такой, ничего святого у нас нет, так что берегите нервы. Там же дело началось с домогательства:
– Ну, разыграли старика, – ворчит, постепенно успокаиваясь Нотман, – я уже почти подумал, что имею дело с глупыми адиётами, незнающими даже школьной программы. Ладно, хватит веселиться, к делу, товарищи клоуны.
