– Ты то, парень, откуда знаешь? Напечатали же в газетах что-то про неисправность техники и вынужденную посадку на аэродроме в Хакодате.
– Я же вам говорю! Во сне видел. Я такие сны с информацией уже больше года записываю. Могу рассказать много интересного.
– Болтун ты, Боря, вот ты кто! – Старый лётчик рассердился. – Не люблю я, когда мне так откровенно врут.
– А вы, Николай Иванович, спросите знакомых об этом Беленко. Он как раз сейчас активно интервью американским журналистам раздаёт. Наверняка у вас в авиации знакомые остались.
– Всё, Боря! Больше даже слушать твой бред не желаю. – С этими словами Морозов возвращается к столу и через пару минут оттуда раздаётся лихая песня:
– Лейтенант Рогов, а чего это ты мне подливаешь, а сам не пьешь? Ну и что, что ты хозяин, хозяин должен гостя уважать и пить вместе с ним. Давай по последней тяпнем! И… От винта! Песню они допели, но проснулся полковник Морозов почему-то уже в такси по дороге в аэропорт.
Дома в Москве из кармана куртки выпал тетрадный листок, плотно исписанный печатными буквами:
Полковник сначала ничего не понял. Только прочитав текст в третий раз до него дошло, что это Борька Рогов подсунул.
– Ядрит твою раскудрит! Вот так финал сибирского отпуска. И что мне теперь с этим делать? К тому же голова болит после вчерашнего – ужас… Ладно, сегодня полечусь, а потом думать буду, что ветераны могут поправить. С пожарами точно ничего не сделаем, а до ближайшей авиакатастрофы время ещё есть.
Дождливым октябрьским вечером на кухне в квартире художника Александра Тришина горит мягкий уютный свет. За окном ветер сечёт стекло ледяными мокрыми розгами. На плите закипает чайник. Воздух пропитан крепким табачным дымом. Женщины в этой семье не выносят дым и по этой причине не присутствуют.
Сегодня к Александру Семёновичу зашёл Ленкин кавалер. Дочка говорила, что он собирается предложить что-то интересное. Они уже скоро час сидят, но всё никак до дела не дойдут. Крутит пацан чего-то вокруг да около. Тришин уже всю кухню задымил.
– Борис, Лена говорила, что ты что-то придумал интересное. Я заинтригован. Может уже достаточно вежливых разговоров ни о чём? Давай, выкладывай!
– Как скажете, Александр Семёнович. – Борис заметно обрадовался смене темы. – Скажите, а часто в Худфонд обращаются с просьбами об оформлении наглядной агитации?
– Ты знаешь, не часто. Крупные заводы предпочитают держать в штате собственного оформителя или даже бригаду, мелкие – ищут всяких леваков. – Тришин немного ошарашен и всё ещё не понимаю, куда он клонит.
– Что, неужели совсем не обращаются?
– Иногда, конечно, бывает, но как Худфондовские расценки услышат, так желание у них пропадает. Не пойму, Боря, к чему ты клонишь?
– Александр Семёнович, есть у меня одна идея коммерческого свойства. Из ваших слов следует, что писать транспаранты, раскрашивать доски почета и ваять лозунги «Слава КПСС» живописцы не любят. Ведь так?
Тришин от такого вопроса давится дымом и начинаю кашлять. Кашель внезапно переходит в приступ смеха. Чтобы прийти в норму, он встаёт и, на правах хозяина, наливает в чашки свежего кипятка. Попал Борисв самую точку. Только сегодня в Союз звонили из Горкома, спрашивали, сколько будет стоить доска почета в центре города.
