— Ошибаешься, дружок, ты так не ответишь; не обижайся, ведь чтобы предвидеть такие неожиданности, надо иметь в голове мозги. Ты же, наоборот, выдашь себя, услышав свое имя, когда не хочешь быть узнанным. У тебя на лице будет написана растерянность, ты вздрогнешь — да, ты-то, Овсюг, обязательно вздрогнешь, ведь ты чертовски нервный. И заметь, сердечный мой будущий церковный староста, что присутствующий здесь великан так же впечатлителен, как колосс Родосский или другой колосс любого другого города. Достаточно к нему подойти и произнести со свойственной тебе учтивостью: "Здравствуйте, дорогой господин Жан Бык!"
— Да, — кивнул Овсюг, — только боюсь, что наш плотник не вложит в свой ответ столько же вежливости, сколько я мог бы привнести в свой вопрос.
— Скажем прямо: ты боишься, как бы он кулаком не съездил тебе по уху.
— Называй чувство, которое я испытываю, страхом или осторожностью, все равно. Однако…
— Ты колеблешься…
— Признаться, да.
Вот о чем говорили трое приятелей, когда четвертый полицейский, такой же высокий, как Овсюг, только в три раза толще, присоединился к ним.
— Можно втереться в вашу беседу, дорогие друзья?
— Жибасье! — в один голос воскликнули трое агентов.
— Тсс! — предупредил Жибасье. — На чем мы остановились?
— Вспоминали твое приключение на бульваре Инвалидов, — прошипел Карманьоль. — Мы говорили о человеке, который сдавил тебе горло так, что ты был в предвкушении блаженства, испытываемого, как уверяют, во время повешения.
— Ах, этот… — скрипнув зубами, процедил Жибасье. — Ну, попадись он мне!..
— Считай, что попался.
— То есть?
— Взгляни-ка! — продолжал Карманьоль, указывая Жибасье на того человека, о котором они спорили уже несколько минут. — Это не он?
— Он ли это? — взревел бывший каторжник, бросаясь к Жану Быку. — Клянусь святым Жибасье, вы сейчас увидите, он ли это.
Он выхватил из кармана пистолет.
Видя это, Карманьоль последовал за Жибасье, подав Овсюгу знак не отставать.
Овсюг махнул четвертому полицейскому, чтобы тот последовал их примеру.
Жан Бык только что приподнял тележку за оглобли и держал ее на вытянутых руках, когда Жибасье в сопровождении товарищей бросился к нему.
Каторжник направил оружие на плотника и открыл огонь.
Раздался выстрел, но пуля угодила в самую середину тележки, которая рухнула на Жибасье так, что его голова попала меж досок и застряла там, а сам каторжник осел на землю. Он был похож на преступника в ошейнике, только вместо дубовой доски у него на шее теперь болталась такая тяжелая повозка, что аэролит с бульвара Инвалидов показался бы ему тряпичным мячом.
Это зрелище напугало Овсюга, ошеломило Карманьоля и ужаснуло их третьего товарища.
Все трое бросились врассыпную, предоставив Жибасье его судьбе.
Но Жан Бык был не таким человеком, от которого можно было сбежать. Не беспокоясь о том из четверых противников, кто оказался пленником повозки, он перепрыгнул через оглобли и в несколько прыжков настиг одного из беглецов.
Им оказался Овсюг. Плотник схватил его за ноги и, как цепом, ударил Карманьоля.
Оба они потеряли сознание — один от удара, нанесенного им, другой от полученного удара, и Жан Бык бросил их в тележку, не заботясь о том, какое беспокойство он причинит Жибасье. Затем он, как и собирался, заделал тележкой брешь в баррикаде, а полковник Рапт бросился со своими людьми на это укрепление, не подозревая, что имеет дело с одним-единственным бунтовщиком.
Тем временем Жибасье бесновался под тележкой, словно Энкелад под горой Этной.
Это его и сгубило.
Жан Бык подбежал к тележке, чтобы выяснить, почему она раскачивается. Он увидел голову, высунувшуюся сквозь одну из дубовых стенок тележки.
Только теперь плотник узнал Жибасье.
— Ах, негодяй! Так это ты?! — вскричал он.
— Что значит "ты"? — отозвался каторжник.
— Воздыхатель Фифины!
— Клянусь вам, я не знаю, что вы имеете в виду! — воскликнул Жибасье.
— Сейчас объясню! — прорычал Жан Бык.
Позабыв о том, что происходит вокруг, он занес тяжелый кулак и с глухим звуком опустил его на голову Жибасье.
В то же мгновение Жана Быка тряхнуло и он оказался под брюхом лошади.
Это граф Рапт брал баррикаду приступом.
Задние ноги его лошади застряли между деревянными балками и булыжником, передние же попали между оглоблями тележки.
Жану Быку пришлось лишь немного поднатужиться, и он опрокинул лошадь, чувствовавшую себя неуверенно, так как почва уходила у нее из-под ног.
Он напрягся и выкрикнул:
— Стоять, полковник!
Плотник все делал на совесть: лошадь и всадник рухнули на мостовую, а точнее, на камни.
Жан Бык собирался прыгнуть на полковника Рапта и, по всей вероятности, обошелся бы с ним так же, как с Жибасье, но тут всадники, ненамного отстававшие от полковника, с саблями наголо появились всего в нескольких метрах от баррикады.
— Сюда, сюда, старина! — послышался охрипший голос, и Жану показалось, что он его узнает.
Плотник почувствовал, что кто-то тянет его за полу куртки.
