В эти минуты никто на неё не обижался. Все знали, что права, что устаёт, что она — опора всего, что было, есть и будет, что ей надо выкричать тяжесть женского быта, и потом она снова будет идеальной никогда не кричащей мамой и женой. И, конечно, дня три в доме всё само мылось, убиралось на свои места, обувь стояла в рядочек, стирка была в стирке, и полотенце не валялось на сушилке комом на вещах, которые идеально ровно были развешаны и высыхали.
Маруся ходила тихо и довольно улыбалась, знала, что завтра-послезавтра снова будет спотыкаться об машинки, медитировать с любовью, пока моет посуду, наступит на лего и в очередной раз сама собой восхитится, что уже давно не рефлексирует — ступни привыкли, ведь самому старшему сыну уже больше двадцати лет.
Машка — она такая, как качели… Сделанные в СССР. Почти чугунные. Еле раскачаешь, но, если раскачала — не остановить. Не подходить — убьёт, пока солнышко будет вертеться пушинкой…
Ей и самой иногда страшно становится, пока летит, но любой страх Маруся трансформирует в энергию с положительным вектором. Вообще Манюня — такой человек, который свято верит в Любовь во всех её проявлениях и в добро. И не надо с ней спорить, что люди бывают злые или ещё какие, она зааргументирует собеседника добрыми примерами из её насыщенной жизни. А когда эти качели в полёте от всего сердца за добро, лучше под железные аргументы не становиться — сотрясение обеспечено. А Маша скажет, что нефиг очевидное отрицать — это кармический бумеранг и саданул в лоб.
Мария и в делах — качели. То не шелохнётся, а то понеслась с ветром в ушах, аж пятки сверкают на фоне облаков в лучах солнца. И в едином полёте души и тела Маня творит и сотворяет всё легко, красиво, с любовью, быстро и как надо, в идеале. Потом качели замирают. Выдыхает сидит — ни ног, ни рук, но очень довольная сотворёнными за сегодня делами и знает, что завтра замрёт снова, пока не наберётся сил.
Маруся наконец-то приняла себя такой, какая есть. Перестала сама с собой спорить, разжигать внутри скандалы, что так вот нехорошо, надо каждый день и час, а не за один раз свернуть все горы и поставить заново. Она знает, что не получится хорошо и качественно, если через колено загибать себя наизнанку.
Маняня знает, что из состояния любви и «хочу» можно сделать во много и много раз больше, чем заниматься безрезультатной имитацией бурной деятельности.
Маша росла чудесной девочкой. Для всех она была обыкновенным ребёнком. Бабушка так и говорила: «Ты — простая, совершенно обыкновенная девочка. Не лучше и не хуже других». И вроде бы ничего обидного Манюня не слышала в этих словах, но что-то ей не нравилось в этом «не лучше и не хуже». В зеркало Маруся смотрела всегда мельком, ибо нечего перед ним выкручиваться (тоже бабушкины слова).
Но, когда Мария выходила на улицу и поднимала глаза к небу, то чувствовала в себе огромную силу и ощущала себя Хозяйкой. Как у Бажова Хозяйка Медной горы, а здесь… девочка не очень понимала, хозяйка чего она.
На её улице стояла колонка. Колонка была, наверное, чугунная (так ей казалось), нажимаешь и сначала появляется звук необычный: металл с водой танцуют; а потом бежит сильная струя сверкающей чистой вкусной воды. Рядом с колонкой с одной стороны росла плакучая ива, а с другой лежал какой-то необычный камень. Не маленький и не громадный, но всё-таки большой. Лежал наполовину в земле, весь серый с тёмными вкраплениями будто мелких камушков. Не колючий, немного шершавый, но больше гладкий.
Машенька частенько ходила к нему, когда на улице бушевала непогода. Она становилась на камень, поднимала глаза к небу, широко раскидывала руки и шептала прямо в Небеса. Маруся разговаривала с ветром, и он её слышал. Она просила дуть тише, и ветер начинал замедляться. Маша просила дождь переждать, пока она добежит куда-нибудь, ливень превращался в изморось, и девочка успевала добегать до музыкалки практически сухой. Кто-то скажет «фигня и выдумки», но Мария Александровна вспомнила вдруг о своих способностях в 42, и теперь утром и вечером, когда надо отвозить и забирать детей в сад и из сада, дождь не идёт.
Ещё Машуня любила меловую гору. Там, где она выросла, была меловая гора. Большая, но не великая.
Маруся любила ходить туда одна. Она забиралась на неё, садилась на самый край и смотрела на свой посёлок. На реку, лужок, на сахарный завод, вагоны и тепловозы, на дома, утопающие в садах и перепутанные паутиной проводов и, конечно же, на небеса над этой прекрасной землёй.
У Машки в сердце было столько любви ко всему живому и неживому, ко всему, что рядом и далеко, но дышит одним воздухом и питается одним с нею Солнцем, что иногда она просто плакала. Сидела на краю своей земли, и слёзы текли от счастья, что она есть. Тогда Манька стыдилась своих слёз — плакать было не дело, росла она с пацанами, а там реветь было позорищем! Поэтому девочка и ходила на своё любимое место почти всегда одна.
