Мы еще немного поговорили о новом ателье Дивии, о том, что она уже наняла несколько помощниц, о планах по расширению; я рассказала о предстоящей поездке в Арвитан, о женихе, правда после этого она так за меня обрадовалась, что мне стало неловко. О смерти дядюшки упоминать не стала — не хотела огорчать. Ведь Дивия из той породы дэйв, которые чужие беды принимают, как свои, пропускают через сердце и очень страдают от этого. Я, хоть и не дэйва, но тоже такая. И мы, кроме поразительного сопереживания, получили в подарок еще и крайнее нежелание нагружать кого-либо своими проблемами. И если бы я рассказала, быть может, мне бы легче стало, но вряд ли Дивии это бы пошло на пользу. Да и не может она ничем помочь, никто не может.
Хорошо, что нянюшки прервали наше чаепитие, и Дивия не успела своими сенсорами уловить мое настроение. А я, стоило только их увидеть, осознала, как сильно скучала по обеим. А уж они-то как скучали, сразу принялись меня осматривать, причитать и закармливать всем, чем только можно. А я и не против совсем. За эту странную неделю я вообще почти ничего не ела, сначала из-за ссоры с Инаром, а теперь вот из-за дядюшки.
Увы, но моя преувеличенная жизнерадостность может, и обманула Дивию и няню Веру, но не укрылась от няни Олены. Мне не нужно было даже намекать, она сама поняла, что я пришла сегодня, снова подвергая себя опасности, не просто так. Поэтому, когда я доела последнюю булочку и допила третий стакан свежего молока, в кухне остались только мы вдвоем.
— Что тебя так беспокоит, цыпленок? — без предисловий спросила нянюшка. — Расскажи старой нянюшке все свои печали.
Кто тебя обидел?
— Никто, — грустно улыбнулась я, а няня еще больше встревожилась. Ведь я сама не поняла, что улыбаюсь сквозь слезы. Сквозь них же и спросила:
— Это правда, что мама мне не родная?
По ее окаменевшему лицу поняла, что правда, и сердце мое разломилось на части.
— Кто тебе сказал такую чушь?! — возмутилась нянюшка, но слишком неправдоподобно, наигранно.
— Не надо, — попросила я. — Не лги, пожалуйста. Не сейчас.
И она сдалась, присела на стул, плечи ее опустились, спина сгорбилась, а в глазах появилась невыразимая печаль.
— Знала я, что когда-нибудь этот день настанет. Не думала только, что так тяжело будет.
— Расскажи мне. Расскажи все.
Няня молчала не долго, все смотрела на меня с сочувствием, гладила по руке, а потом заговорила, тихо, как в детстве, когда она нам с Самирой и Теей сказку какую-нибудь рассказывала.
— Я познакомилась с твоей мамой через леди Мариссу.
Повелитель Дариан в то время ей как раз дом этот купил, и мы вместе начали его обживать.
Леди Марисса, наверное, чувствовала, что мне необходимо о ком-то заботиться после смерти моей доченьки. Адиль уже ушел искать справедливости или покоя в чужих краях. Я осталась совсем одна, обозленная, ненавидящая всех дэйвов на свете. А леди Марисса меня отогрела, новый смысл жизни вернула. Она же и привела Амарис…
Я поначалу ее невзлюбила, уж что ни делала, чтобы девчонку эту спровадить, но леди к ней привязалась, защищала всеми силами.
А после они обе в Арвитан отправились искать жениха дэйвы, она ведь ребеночка ждала.
— Но не меня?
— Нет, цыпленок, не тебя, — призналась няня. — Нашли они твоего отца, а повелитель с королем арвитанским решили основать Снежные пески — город для полукровок, или вот таких семей, как у Амарис с Эвиром. А пока строительство шло, они жили неподалеку, в одной деревеньке на границе двух государств. Леди Марисса частенько к ним туда наведывалась, ведь она и сама в то время в положении была. А уж когда тяжело ей стало, меня попросила до родов за Амарис приглядеть. Тогда я уже полюбила твою маму, а Эвир мне за сына стал.
Роды были страшными, тяжелыми. Начались внезапно в бурю.
Дэйвы, хоть и не люди, а страдают так же тяжело. Малышка крупная была, да еще и неправильно лежала, ножками пошла. А у нас ни лекаря, ни целителя толкового, ни дэйва какого поблизости. Эвир магией не обладал, я и подавно, в деревне в то время одни полукровки и жили, а целитель их местный, как назло в другую деревню отправился, к еще одной роженице…
Эвир, не в силах смотреть за страданиями жены в пургу за лекарем отправился, а я только и могла, что молиться богине Матери.
Да видать, не услышала она мои молитвы. Умер ребеночек.
Задохнулся внутри. А лекарь с Эвиром лишь на следующее утро приехали, да поздно уже. Амарис с трудом спасти успели.
Когда узнала она, что ребеночек-то умер, умом повредилась. То плакала навзрыд, то выла, то подушку за место ребенка качала. Эвир, весь черный от боли, в тот же вечер землю расковырял и ребеночка похоронил. Руки до крови стер, закоченел весь, но продолжал копать.
Страшно было на него смотреть. Местные помочь порывались, но он не давал. Не подпускал никого.
