Больше других Ольгу опекали Ксения Максимовна и Панка. Акушерка Ксения Максимовна и ее муж, страховой агент, были бездетными, тяготились обществом друг друга и все вечера напролет проводили на кухне. Ксения Максимовна развлекала домочадцев «историями» из практики родильного дома, рассказывала про артисток рожениц, про матерей, оставивших младенцев, и про тех, кто их усыновил. Каждую из историй муж Ксении Максимовны дополнял анекдотом. Ксения Максимовна сразу отнеслась к Ольге по-матерински, подробно объяснила существующий порядок в квартире, поставила Ольгин кухонный стол рядом со своим, подарила льняные салфетки, показала, где находятся ближайшие магазины, поликлиника, научила делать морковный пирог и вышивки-ришелье.
Панка была старше Ольги всего на два года, но взяла над ней покровительство — и в знак женской солидарности, поскольку обе «представляли молодое поколение», и на правах старожилки. Панка вводила новую жиличку в «курс всех дел» еще и по привычной обязанности — на заводе, работая сборщицей, она числилась секретарем комсомола. Панка была маленькая, остроносая, большеглазая и… хромая. Она жила с родителями, но их Ольга с Анатолием почти не видели. Отец Панки, тучный военный в отставке, работал инструктором в Осоавиахиме и с раннего утра до позднего вечера находился в своем обществе.
— Горит на работе, — говорила Панка. — У него вместо сердца пламенный мотор. Готовит молодежь к труду и обороне, готовит значкистов.
Мать Панки страдала подагрой и редко выходила из комнаты; большую часть времени сидела в кресле и слушала радио… У Панки часто собирались комсомольцы с завода; они входили в квартиру громогласно, хором здоровались с жильцами, рапортовали о своих делах, шумно рассаживались в Панкиной комнате и вели горячие, запальчивые споры.
Как-то после ухода комсомольцев Панка постучалась к Ольге и попросила ее выйти на кухню, «поговорить».
— Ты видела того белокурого парня в куртке? — проговорила тревожно и сбивчиво. — Он работает у нас слесарем… Я его давно люблю… Из-за него всех к себе приглашаю… А он меня даже не замечает. Я для него просто товарищ, секретарь комсомола… Однажды даже хлопнул меня по плечу… Конечно, зачем ему уродина и калека… Что мне теперь делать, прямо не знаю…
Ольга сразу поняла — это было отчаянное откровение, и чистосердечно возмутилась:
— Что ты говоришь?! Ты молодая красивая женщина, посмотри, какие у тебя глаза! А то, что ты немного хромаешь, это ерунда. Даже незаметно. Да и главное в человеке — душа, а ты такая чуткая, добрая. Плюнь ты на этого слесаря. Тоже мне сокровище! Свет клином на нем не сошелся. Я уверена, ты встретишь замечательного человека, который полюбит тебя.
— Не знаю, не верится, — отозвалась Панка со слабым жестом протеста.
В этот момент Ольге вдруг захотелось, чтобы в мире все перевернулось и каждый увидел бы в уродине красавицу, в калеке — принцессу, чтобы все женщины в мире нашли свое счастье, как его нашла она.
— То было замечательное время, — вспоминала Ольга. — Надо же, жили в тесноте, никаких особых условий не имели, а как дружили, помогали друг другу, делились деньгами, если кого-нибудь поджимало. У нас было одно крохотное окно, но мне казалось — у нас десятки окон, распахнутых в разные миры.
Теперь жизнь Ольги обрела новый, значительный смысл: у нее, замужней женщины, появилась определенная ответственность за мужа, за его самочувствие, настроение и внешний вид, и это добавляло к ее радостному состоянию чувство гордости. Ольга была счастлива и не скрывала своего счастья: всем знакомым без умолку рассказывала, какой у нее замечательный муж, какая у них замечательная комната, в каком замечательном районе они живут. Порой она даже не верила своему необычайному везению.
— Господи, за что мне такая награда?! — шептала. — Что я из себя представляю, что такого сделала?! Всего лишь обыкновенная симпатичная девчонка. А Толя! Он такой необыкновенный, самый лучший на свете!
Она изо всех сил старалась быть хорошей женой: после занятий в институте спешила по магазинам и готовила мужу его любимые блюда, и на звонок в дверь бежала его встречать. А по утрам вставала чуть свет, готовила завтрак, гладила Анатолию рубашки, чистила его костюм, и никогда не садилась за стол, если Анатолий еще был занят, и ставила для него самую красивую тарелку, и то и дело спрашивала:
— Тебе там удобно? Тебе там не дует?
Она не ждала, когда Анатолий что-нибудь сделает для нее, но постоянно думала, что сама для него может сделать, и что бы она ни делала, ей все было в радость, в удовольствие. В те дни она чаще всего пела песню о влюбленном капитане из кинофильма «Дети капитана Гранта».
— Когда у нас будет своя квартира, я постараюсь, чтобы она была уютной, чтобы тебя всегда тянуло домой. Я буду очень заботиться о тебе, — говорила Ольга Анатолию, и ее лицо освещала улыбка.
— Олечка, ты у меня прелесть! — гладил жену по волосам Анатолий. — У тебя наполеоновские планы. Ничего мне особенного не надо, вот только бы сына.
— И дочку! — ликовала Ольга. — Пусть у нас будет двое детей!
