Княже… Опять это чертово слово. Серпин, морщась, слегка наклонился, чтобы поднять прутик с колоды.
– Это буква А, – прутик вывел на песке три одинаковые линии.
– А, – повторил Мореслав.
– Это буква Б, – полумесяц, черточка, еще черточка.
– Б, – снова повторил Мореслав и кивнул.
– А вместе будет – баба.
– Како вэ наших ксюнжках, – сказал Мореслав. – Алэ мы других письмен имеемы. А ну, како оно далей?
– Это буква В, – два полумесяца и длинная вертикальная черточка. – А теперь ставим рядом букву А…
– Ва-ва, – прочитал Мореслав. – Х-ха! Како в молитвеннику. Алэ других письмен.
Серпин против воли вспомнил старообрядческую деревушку, о которой рассказал Тимоскайнену. Безграмотное большинство и лишь один человек, умеющий читать. Невелика разница: там был поп, а здесь – волхв. В прошлый раз ему удалось худо-бедно обучить грамоте добрую четверть крестьян.
Облака окончательно испарились, голое солнце щедро поливало берег тусклыми лучами.
– Ах ты ж, едрить твою без берегу, – ругался дед. Он сидел близко к краю навеса в рубахе с закатанными рукавами, и там, где солнечный свет лизнул жилистую плоть, кожа зашелушилась мелкими розовыми хлопьями, будто перхотью.
– Не спривыклись мы к солнцу, княже, – говорил Мореслав. – Тутай оно жадко бывае, чешимось, обгораемы…
Сами собой вспомнились университетские годы. На одной из лекций Серпин слышал, что браки с близкими родственниками вредны, что такая связь не только аморальна, но и способна принести непредсказуемые болезни потомству. Наверняка селяне, застрявшие где-то в железном веке, жили без притока свежей крови очень-очень долго.
Серпин еще несколько часов кряду обучал людей азбуке. Видно было, что к делу сему они интереса не имеют и не расходятся только потому, что грамоту с охотой изучал волхв, пожалуй, самый важный здесь человек.
Когда Серпин вернулся к дому Лютослава, кто-то уже убрал с порога гнилое мясо. Однако на полу появились непонятная слизь и грязные следы: словно бы человеческие ступни, но с перепонками и оттопыренным в сторону большим пальцем. Хотелось матюгнуться про мракобесов в своеобычной манере, но сил на ненависть уже не осталось.
Зайдя в дом, Серпин затворил дверь на засов и для верности подпер ее башенкой пустых ящиков. Какого-то серьезного сопротивления тому, кто захочет оказаться в доме, они не окажут, но поднимут шум, если каким-то образом дверь удастся открыть. Он зажег лампы, затворил и проверил ставни и только потом, вытянувшись на широкой лавке, позволил себе закрыть глаза.
Жутко гудела нога, ныли искалеченные пальцы, но найдя удобную позу для сна, Серпин уснул почти мгновенно.
В доме стояла кромешная тьма, стало зябко, откуда-то потянуло холодом. Серпин грешил на окно и, нашарив в темноте свою трость, неуклюже заковылял наугад. Нащупав ставень, Серпин обнаружил его запертым и решил, что со светом будет лучше. Нашел свечу, зажег, затем зажег лампы в углах комнаты. Искалеченные конечности затекли после сна, и Серпин потратил еще несколько минут, чтобы в очередной раз побороть увечье. Он сунул руку за пазуху – искать папиросы, но обжегся пустотой: нет, курево-то на месте, а вот пистолет, единственная защита в этом диком краю, куда-то пропал. В потайном кармашке все еще лежали две целые обоймы, но что с них теперь толку?
Серпин тихонечко завыл. Безо всякой надежды заглянул под лавку, пошарил возле печи, заглянул в подпечек: пусто.
В голове сразу всплыли гадкие воспоминания: неподъемный труп лошади, развеселая немецкая речь, глухой свист траншейной дубины. Как и тогда, Серпин сейчас чувствовал себя маленьким и несчастным: вместо мертвой лошади дом мертвеца, вместо немцев – суровые дикари. Черед за дубинкой: что же будет вместо нее?
Зная, что толку в этом никакого нет, Серпин пошел проверять дверь. Засов и ящики ожидаемо оказались на месте.
– Да откуда ж дует, мать твою растак?
Его обокрали спящего, это без сомнений, вот только кто и как?
В дальнем углу дома по ногам заметно тянуло холодком. Серпин убрал в сторону половик и обнаружил лючок. Узенький – человек его комплекции едва-едва сможет протиснуться. Люк имел петли для замка, но самого замка не было. Очевидно, крышку подперли чем-то снизу, чтобы не проваливалась.
Серпин, облокотившись о стену, перехватил трость здоровой рукой и несколько раз с силой ударил. Снизу что-то хрустнуло, и люк провалился под собственным весом. Серпин, терпя жгучую боль в правой ноге, опустился на колени, глянул в люк: на песке лежал сломанный подпор – сучковатая ветка; в темноту уходила цепочка следов перепончатых ног.
– У-у-у, мракобесы! – проскулил Серпин и погрозил кулаком темноте.
Лестницы вниз не имелось: от люка до земли полтора метра – калеке не спрыгнуть. Погоня бессмысленна, только и оставалось попрощаться с оружием. Без пистолета испарился весь гонор, а старые страхи один за другим вылезли из сундука, запрятанного на окраине мыслей.
«Калека, – думал про себя Серпин. – Отними маузер – остается жалкий калека».
