Серпин блаженно улыбался, послушно сел возле главного столба, завел руки за спину и позволил себя связать.
В глазах рябило от беспрестанного мельтешения розовых тел, кричали жертвенные животные, суетились в клетках птицы.
Когда Серпин пришел в себя, озверевшие селяне начали свою гекатомбу. Две бородавчатые рыбобабы истерично полосовали глотки большим черным петухам, брали обезглавленные тушки за лапки и словно огромными пернатыми кистями расписывали столбики старших рыбников. Совсем рядом отчаянно заревел бычок, но, к счастью, наблюдать его мучения не пришлось из-за мельтешащих туда-сюда тел. Страшно было представить, что уготовано самому Серпину: его привязали к самому главному, Переплутову столбу, а это могло означать лишь одно: он – основное блюдо. Однако оставался шанс: пока вокруг царила суматоха, можно попытаться перетереть путы о столб.
Из толпы показался Мореслав. Плавнички его бороды беспрестанно шевелились, и оттого багровое лицо его походило на кусок гнилого мяса с копошащимися опарышами.
– Княже! От он ты, княже! – Мореслав держал в руках кривой костяной кинжал. – Ты не мысли, княже, же шибко вмярешь. Мучити тя буду! Кроу пускати, покуда не помолишься Переплуту. И ото кеды Переплуте прийде, примешь смерть с радостем! А Переплут избавит, душу збере. Егойный будешь!
Мореслав, покачиваясь, двинулся вперед. Поигрывая кинжалом, он противно заклокотал.
– Ножек две, ножик мне! – воскликнул он.
Старый солдат приготовился с достоинством принять мучения, но в толпе вдруг истошно заорали. Серпин открыл глаза и увидел, как селяне бросились врассыпную, а над поверженным розовым рыбочеловеком склонилось долговязое, горбатое, тощее существо. Оно с аппетитом лакало кровь из распоротого живота своей жертвы.
– Упырь! – заорали из толпы. – Бежимы, людзие добры, бежимы!
Мореслав обернулся, вскрикнул и двинулся подальше от капища.
– Бра-а-а-а-а-а-а-атец! – провыл упырь. – Пошто вы меня в земь-то? Бра-а-а-а-а-атец, а ну постой! Ну куды ж вы? Я за вами соскучился, грустно едному былэ под земью-то!
Подмога пришла откуда не ждали; Серпин истерично тер путы о столб. Кустарная пенька поддавалась хорошо, но кожу жгло, она слезала с запястий. Через какие-то мгновения под руками стало горячо и мокро от крови, но Серпин продолжал тереть чертову веревку. Еще минутка, и пенька не выдержала. Серпин стряхнул с запястий кровь и собрал остаток сил, чтобы подтянуть ноги ближе. Справившись, наконец, и с этой задачей, Серпин развязал веревку на лодыжках, держась за столб, аккуратно поднялся на ноги и захромал прочь из села.
Путь он держал к пригорку, к единственной дороге, что соединяла гиблый поселок с цивилизацией.
За его спиной кричали селяне, плакали дети, громко выл упырь, наслаждаясь свежей кровью.
Серпин забыл о времени, старался забыть и о боли. Уже близился пригорок, уже виднелась дорога в свете полной луны.
Море вдруг застонало низко и протяжно. Хромая вверх по склону, Серпин остановился на мгновение и оглянулся. Из воды показалась сперва исполинская голова – пучеглазая и большеротая, совсем как на жертвенном столбе. В этом чудище он узнал Переплута. Морской бог неотрывно смотрел на Серпина немигающим взглядом, и глаза его светились желтым – будто на горизонте зажглись еще две луны. Переплут поднялся из воды по пояс, огромный, как крепость. Следом над ровной гладью моря показались и другие твари. Все та же кривая стать – пародия на человеческую, все те же пучеглазые рыбьи рожи. Были они на порядок меньше Переплута, но все равно огромные. Рыбники.
Серпин припустил вверх по склону со всей возможной прытью. Одолев вершину, он упер руки в колени и согнулся, сблевав в пожухлую прошлогоднюю траву. Затем вытер рот рукавом плаща, выпрямился, чтобы отдышаться.
Вокруг стало заметно светлее, будто бы сзади зажгли прожектор. Серпин обернулся и увидел, что Переплут вышел из воды на берег. Древний бог смотрел на человеческую жертву, которая должна была достаться ему!
В голове искрами зажглись чужие мысли на незнакомом языке. Чужая воля зашептала в голове без слов: кровь пролил – разум потерял. Серпин упал на спину, угодив в собственную рвоту. Крепко обхватив руками голову, он катался по земле, будто бы в голове его и вправду горел огонь.
– Кланяюсь! – кричал он в темные небеса. – Богом признаю-ю-ю!
Тимоскайнен глянул через плечо: тюки с новыми букварями и тетрадями плотно связаны. На сиденьях удобно расположились два красноармейца с винтовками.
– А я ей и говорю: Маня, твоими щами можно мышей в погребке травить! – сказал один из солдат и заразительно рассмеялся. Второй солдат подхватил его смех, и Тимоскайнен против воли сам улыбнулся, хоть и настроение было поганое. Думы были об Иване Иваныче: как он там без него?
И будто угадывая мысли водителя, на дороге появился Серпин. Чудовищно грязный, в обмоченных штанах, он опирался на какую-то гнилую корягу как на костыль. Он громко засмеялся, указав левой рукой на автобус.
Тимоскайнен дал по тормозам, и автобус повело влево. Солдаты чертыхнулись, крепко вцепившись в спинки сидений.
– Ты чего делаешь, дурень?
