Например, схватить мячик на физкультуре, всем своим видом показывая, что Светке за ней не угнаться, и это было правдой: Сашка всегда бегала быстро.
Светка бросилась за ней, пытаясь схватить снова и снова, когда ее глупое щекастое лицо пошло пятнами, глаза расширились и она разинула рот, пытаясь втянуть воздух.
Сашка с интересом смотрела, как Светка осела на пол, точно кулек с тряпками, руками схватилась за горло и стала разевать рот, втягивая воздух с дурацким присвистом.
Физручка, на бегу набирая номер на своем мобильнике, громко крикнула:
– Ингалятор! Быстрее!
Светку окружили, кто-то тащил ее рюкзак, по полу покатились блестящие ручки, выпала и раскрылась тетрадка, шлепнулась блестящая упаковка жвачки, но ингалятора не было.
Сашка смотрела прямо в ее белое от ужаса лицо, ощущая незнакомое до этого удовольствие полного контроля и власти над происходящим. Центром всего происходящего была именно она, а не Светка, и никто, кроме нее, здесь об этом не знал. Быть причиной чей-то беспомощности оказалось совершенно упоительно.
Светка лежала на полу, вытаращив глаза и разинув рот.
Сашка втянула воздух и закрыла глаза, в застоявшемся воздухе школьного спортзала ей хотелось различить и запомнить запах страха.
В зал уже прибежала медсестра, и тогда Сашка отвернулась и бросила мяч, попав точно в центр нарисованной на стене мишени.
Никто этого не заметил, но теперь Сашка знала: не обязательно быть у всех на виду, чтобы управлять событиями.
И это знание оказалось намного приятнее вида поверженной соперницы.
После уроков ее, как обычно, ждала мама. Только сегодня она не пришла пешком, а приехала на машине и почему-то надела серое пальто, которое надевала в гости, и губы у нее были подкрашены, не ярко, но заметно. Вдобавок она предложила поехать не домой, а в кафе, словно каким-то образом прознала о Сашкином триумфе.
В кафе их усадили за столик у окна. Сашка отметила свою победу великолепным клубничным коктейлем.
– Ты сегодня какая-то тихая, – заметила мама. Она заказала кофе, а к нему взяла сразу три эклера с разной глазурью: коричневой, оранжевой и белой. – Что-то случилось в школе?
Сашка втянула в себя коктейль, глядя, как по трубочке ползет густая бледно-розовая жидкость. Взглянула на маму.
Та откусила сразу половину белого эклера, вымазав кончик указательного пальца белым кремом, который хотелось слизнуть.
Мама смотрела не на Сашку, а в окно. Там, огибая и толкая друг друга, торопились по своим делам прохожие.
Сашка склонила голову набок.
– Нет, ничего не случилось. Хочу еще коктейль.
Мама отвернулась от окна.
– Конечно, – вздохнула она. – Давай попросим меню.
Хотя мама была в необычайно хорошем настроении, и даже настолько, что после кафе они прошлись по первому этажу сверкающего торгового центра, где она купила себе духи, а дочери – расческу с переливающейся ручкой, Сашка решила помалкивать.
Она была уверена, что история про Светку, рассказанная даже без подробностей, мигом выбьет из мамы веселое настроение, которое посещает ее нечасто.
Мама пустится в длинные рассуждения о Светкином здоровье и, чего доброго, пожалеет ее.
Ну нет. Есть только один человек, который поймет ее в полной мере.
– Откуда ты все это знал? – спросила она, когда Петька вышел из шкафа, как всегда дождавшись приглашения. – Про ингалятор и прочее?
Петька дернул плечом. У него были свои привычки, и Сашка уже их изучила. Другие люди пожимали плечами, а Петька всегда чуть приподнимал одно – правое. Задумавшись, он запрокидывал голову, словно искал ответ на потолке, или постукивал пальцем по подбородку.
– Что еще ты знаешь и о ком?
– Не все сразу, – тихо рассмеялся Петька.
– А когда?
– Всему свое время.
Сашка нахмурилась. Мысль о том, чтобы поскорее узнать все секреты и слабые места одноклассников, казалась слишком заманчивой, чтобы откладывать на потом.
Они лежали голова к голове в темной комнате.
– Слушай, Петька, – начала Сашка, помедлив, прежде чем все же спросить: – А про мою маму ты тоже что-нибудь такое знаешь?
Просто великолепно! Лучшего дня для поездки на кладбище невозможно было выбрать, но Оля решила действовать из принципа: чем хуже, тем лучше. С раннего утра зарядил дождь, и к моменту, когда она отъезжала от школьного двора, раздражающая морось переросла в настоящий осенний ливень – затяжной и холодный.
Оля включила обогрев и радио: салон наполнили звуки джаза. Глубокий голос Нины Симон успокаивал и согревал душу, а печка – озябшие руки.
У ворот кладбища Оля выскочила в ледяную раскисающую грязь и, укрывшись зонтом, купила белые розы.
Она всегда покупала их, не особенно задумываясь. Розы, в сущности, были воистину королевами цветочного двора, удивительно подходили ко всему: к радости и скорби, любви и печали. Возможно, мать имела в виду под пошлостью именно это. Но ее здесь не было.
И потом – Нина не отдавала предпочтение никаким цветам. Если вообще их любила. Она, кажется, не получила за свою короткую жизнь ни одного букета.
