Она ткнула курсором, закрывая вкладку. Показалась страничка соцсети с полусотней непрочитанных сообщений. Аня пробежала по ним глазами – насмешки, слова сочувствия от поклонников и друзей, – скривилась и собиралась было выключить ноутбук, но фраза на сербском привлекла внимание. Аня клацнула мышкой и развернула диалоговое окно.
Лука Максимович, а точнее кто-то с его аккаунта, написал:
«Ваш папа умер сегодня утром. Похороны состоятся в четверг».
В тот же день с ней связался сербский юрист. Аня унаследовала квартиру в Белграде.
На похороны Аня не успела. Да и не пыталась особо успеть. Она сомневалась, что фальшивое горе у гроба что-либо даст ее отцу, матерому атеисту, а папина подруга сказала в телефонной беседе: Лука позаботился о своем погребении, денег не надо, приезжайте посмотреть квартиру и подписать документы.
Было дивно вновь говорить по-сербски. В Ростове, на птичьих правах в доме сестры, мама перешла на русский. Чтобы не забывать родной язык, Аня почитывала в оригинале Милорада Павича и Иво Андрича, но без практики словарный запас оскудел.
В мае – отец уже неделю как разлагался в земле – Аня забронировала билеты. Трезвая, взволнованная, разглядывала клубящиеся за иллюминатором облака. Двадцать с лишним лет назад Максимовичи бежали в Россию от надвигающейся войны. Сегодня Аня бежала на Балканы: от Собчак, чертова фильма, повышенного внимания прохожих и от бывшего любовника.
Для интервью она надевала платье популярного московского дизайнера; из аэропорта имени Николы Теслы выпорхнула в стоптанных кедах, черных джинсах и красной толстовке с надписью Devil. К капюшону были пришиты мягкие рожки. Худая женщина, макияж маскирует круги под глазами – метки бессонных ночей. За спиной нетяжелый рюкзак. Шажок – и слилась с толпой. Никто ее здесь не знает. Никому она здесь не нужна.
Изобретатель Тесла задумчиво смотрел на Аню с динаров, которые она приобрела в пункте обмена валют. Киоскер снабдил проездной карточкой, и шаттл-бас покатил в центр, к площади Славия.
Первый взгляд на сербскую столицу был взглядом туристки. Избалованную Москвой Аню встречали обветшалые фасады, постсоциалистический бардак. Бросалась в глаза безвкусная мешанина застройки: вперемешку старинные черепичные крыши, небоскребы-миллениалы, «коммиблоки», православные церквушки. Русский дух, выраженный в кириллице, цветах флага, магнитиках с Путиным. В матрешках, алкоголиках, похмеляющихся у памятника Николаю Второму, в панельных коробках, изуродованных кондиционерами, спутниковыми антеннами и застекленными вразнобой балконами.
Но постепенно место туристки заняла девочка, вскормленная этим по-своему уютным городом.
Белград изменился. Двадцатый век здесь подытожили восемьдесят тысяч тонн взрывчатки, кассетные бомбы, превращавшие дома в пыль. Буш-младший или Дональд Трамп могли восприниматься карикатурными злодеями, но Аня ненавидела Билла Клинтона, играющего на саксофоне, извиняющегося за Монику, смеющегося рядом с Ельциным. Это симпатичный Билл проектировал руины, оставлял черные проплешины на теле ее города. Спустя два десятилетия разрушенные дома сносили и отстраивали, но до сих пор сохранились покалеченные остовы, стыдливо прикрытые баннерами патриотического содержания.
Белград стал совсем другим, как папа после войны. Но что-то менялось в лучшую сторону. Отгрохали в византийском стиле пышный собор Святого Саввы. Снесли цыганский поселок, которым маленькую Аню – Хану тогда – пугали подружки. Реставрировали набережную, высадили платаны, вычистили старый город. Туристы наводнили улицу Князя Михаила, местный аналог Арбата. Влюбленным парочкам и хипстерам в кафе было не до бомб.
Что-то же, наоборот, осталось прежним. Теплоходы, курсирующие по Дунаю. Старенькие трамвайчики, минские троллейбусы. Сладость баклавы – пропитанного сиропом слоеного пирога. За соседним столиком серб пыхтел сигарой, и дым окуривал посетителей ресторанчика. Обедая, Аня думала об отце.
Лука Максимович выплывал из прошлого сутулым, скованным, немногословным человеком. Скупой на эмоции, навсегда испуганный хорватским военным конфликтом, он всех подозревал в предательстве: демократов, сторонников Милошевича, соседей, коллег. Клеймо предателя получила жена, спасавшая дочь от точечных ударов коалиции. Пока они паковали вещи, он расхаживал по кухне, бормоча: валите! Никто вас не держит! На коленях приползете, предатели!
Даже Хану он не простил. Она скучала, писала письма из Ростова. Отец не ответил ни на одно. Вернее, ответил, но через восемнадцать лет, будто выжидал, чтобы супруга умерла. Хана уставилась потрясенно в телефон. Олег прижался сзади эрегированным членом, Аня высвободилась.
– Что случилось? – спросил Олег, протягивая ей косяк.
– Или это галлюцинации, или мне написал батя.
