Совместить в одном предложении отца и социальные сети – сложная задача. Но в семьдесят лет (Аня была поздним ребенком) Лука Максимович зарегистрировался в «Фейсбуке» и отыскал дочь. Рассказал, что рыбачит на пенсии, познакомился с женщиной, окончательно оглох. Ни намека на извинения за то, что пропал, – наверное, он ждал извинений от Ани.
Папа приглашал в гости. Выслал фотографию со здоровенным лососем. Ане было не до Сербии – настоящее било ключом. Они переписывались более-менее регулярно, поздравляли друг друга с праздниками.
И вот его нет.
И нет ни чувства утраты, ни пустоты. Погожий день. Голубое небо. Сладкий пирог.
Из ресторана Аня позвонила папиной подруге, Бранке. Вызвала такси и отправилась, покусывая нижнюю губу, в спальный район с двухсоттысячным населением: Нови-Београд.
Дом, в котором она прожила двенадцать лет, громоздился посреди загаженного пустыря. Словно натовские «Томагавки» выжгли квартал, но так было задолго до крылатых ракет. Аня и не представляла, насколько это место мрачное.
Урбанистический крепыш в четырнадцать этажей родился при диктатуре Тито: будущие родители Ани въезжали в новенький жилой комплекс. Годы истрепали дитя советского модернизма, истерли грубую фактуру.
Чтобы казаться выше, здание забралось на пригорок и раздавило его своим весом. Вдобавок оно опиралось на колонны, которые вместе с наружной стеной технического этажа образовывали длинную галерею. По этой галерее Хана любила носиться, оседлав велосипед. Сегодня колонны напомнили ей зубы, а само здание – череп без нижней челюсти. Нечто некомфортное, брутальное; архитектурный монстр с полотен сюрреалиста Бексиньского.
Здесь властвовал бетон. Бетонными были лавочки, клумбы, кадки с хилыми деревцами, нефункционирующий фонтан. Бетонная лестница вела к магазинам и подъездам, бросая тень на бетонный оголовок бомбоубежища. Часть окон закупорили фанерой. Жильцы спасались бегством: не только от войны, но и от мыслей о самоубийстве, которые не могли не посещать в этом гетто.
Аня смотрела, задрав голову, и не услышала, как уезжает такси. Солнце вдруг спряталось за тучами, по издырявленной твердыне поползла тень.
«Снять тут кино? – подумала Аня рассеянно. – Позвать Олега на главную роль?»
Она поднялась по замшелым ступенькам. Новшества ограничивались пластиковыми рамами и современным хранилищем мусора. Социалистический заповедник мог гордиться своим постоянством.
Аню обуяла ностальгия. Вывеска «Канцтовары» пробудила в памяти аромат гуаши и восковых мелков. Заколоченное досками «Мороженое» – вкус пломбира. Она обернулась, словно ожидала увидеть саму себя, играющую в галерее. Коридор, похожий на тюремный, кутался в полумрак. Колонны изрисовали граффити: теги, символы банд, портрет Гаврилы Принципа, лозунги: «Косово – это Сербия!» и «Цигани смрде».
Отворились стеклянные двери подъезда, девушка в хиджабе подозрительно прищурилась на Аню и пошла по галерее, превращаясь в призрак.
Аня испытала когнитивный диссонанс, прочтя свою фамилию на домофоне: с перевернутой буквой «ч». Будто ей приснились Москва, Собчак, ВГИК, режиссура, и она не покидала Белград, и скоро начнется война.
Аня поймала себя на том, что выискивает среди жильцов фамилию «Крстович». Крстовичей не было. Она шмыгнула в подъезд.
Дверь открыла пожилая сухощавая женщина с волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет. Бранка Четкович, последняя пассия отца. Аня удивилась, ощутив на талии ее руки, на груди – лицо. Оторопело погладила Бранку по спине.
– С возвращением, Хана.
Бранка отступила, впуская ее в квартиру. Изучала гостью, пока та разувалась. А Аня изучала прихожую. Хоть убей, не могла вспомнить, были ли при ней эти голубые обои, собирающий пыль искусственный плющ.
– Смотрите, смотрите, – умилилась Бранка. – Все ваше!
«Не все, – подумала Аня, озираясь. – Половина, сказал адвокат».
Отец завещал часть жилплощади госпоже Четкович. И кто Аня такая, чтобы осуждать его выбор или злиться на человека, доглядевшего папу вместо родной дочери?
– Вспомнили? – спросила женщина, следуя за Аней по пятам.
– И да и нет. – Аня пыталась вписать в эту небогатую старомодную обстановку отца. Как он спит на диване, поджав мосластые ноги, как сутулится возле телеэкрана, проклиная немо кривляющихся политиков, как каркает «что?» безразличным теням. Тени в углах Аня, кажется, впрямь вспомнила. И только их.
– Он о вас часто говорил.
– Правда?
– Хвалился, что вы окончили престижный университет.
«Не окончила», – Аня провела рукой по полке над телевизором. С фотографий в копеечных рамках улыбалась первоклашка Хана. Хвостики топорщатся асимметрично, клонится к асфальту тяжелый букет хризантем.
– …что вы кино снимаете.
– Снимаю, – согласилась Аня.
– А о чем кино-то? Я бы посмотрела в Интернете, но оно, наверное, по-русски.
– Не многое потеряете, если не посмотрите.
– Ну, зачем вы так? Уверена, мне понравится. Особенно если там любовь есть!
Любовь…. В голове возник стоп-кадр: эрегированный член Олега.
– Ой, – всполошилась Бранка, – вы же проголодались с дороги! Я, уж простите, похозяйничала по привычке. Суп сварила, испекла хлеб.
