– Помогите, – сдавленно выговорила.
Черта с два! Отдышавшись, она полезла вперед. Казалось, локти изодрались до кости. Казалось, бетон эпилировал холмик лобка. Казалось, сзади ползет, оскалившись, с ножом в зубах, Ромео.
Аня провела пальцами по стенке и нащупала стальные пересечения прутьев. Погруженная во тьму ванна дяди Пердуна. За ней – кухня, озаренная закатным светом, безлюдная, но давшая робкую надежду.
– Помогите! – выдохнула Аня, прижавшись губами к решетке. – Я здесь! Помогите, вызовите полицию!
Аня врезала кулаком по прутьям и расплакалась.
«Соберись, – шепнул голос в голове. – Н-не хнычь».
Аня заскрипела зубами. Она бороздила мрак, будто пловец в затопленной штольне. От кухни к ванной – пустой и темной, от ванной к кухне, где ее когда-то облаял йоркширский терьер.
– Помогите мне! Кто-нибудь, помогите!
– Н-никого н-нет дома, – сказала тьма печально.
Аня сморгнула слезы.
– Марко! Ты тут?
Ответом был полный злобы рык, разнесшийся по воздуховоду. Ромео нашел кроличью нору. И, судя по звукам, узкоплечий и тощий Ромео прямо сейчас протискивался в нее, чтобы догнать беглянку. Аня скинула оцепенение и поползла как червь. К блеклому квадрату, вырезанному в первозданной тьме.
Сон про пустую квартиру не был сном. Она смотрела потрясенно в залитый закатным багрянцем коридор за отворенными дверями ванной. Шок длился мгновение. Не имея запасных вариантов, Аня вывалилась из шахты и неловко приземлилась на четвереньки. Затравленный взгляд скользнул по ванне, заполненной на четверть вонючим черным смальцем.
Аня перешагнула трухлявый порог, чувствуя, что может упасть без чувств: отслоившиеся обои и сгнивший плинтус расплывались, размазывались, как в психоделическом мультфильме, словно Аня закинулась наркотой. Пятки оставляли следы на слое пыли.
«Он за углом, – кричал внутренний голос. – Он ждал тебя все эти годы».
Коридор изогнулся. Красноватый свет лился на вздувшийся линолеум из гостиной. Впереди маячил выход. Дверь в лоскутьях исцарапанного дерматина.
«Не оборачивайся. Не смотри туда».
Аня таращилась под ноги. Мерещилось, удары сердца способны разбудить жильцов во всем подъезде. Если только подъезд заселен, если здесь не все квартиры такие: устланные пылью, с тенями, затаившимися, словно хищники в засаде.
На полу, в уменьшающейся полосе света, лежала отвертка. Аня наклонилась и стиснула ледяными пальцами ребристую рукоять. На периферии зрения мелькнула тень, кто-то встал в дверном проеме, заслоняя истаивающее солнце. Этот кто-то пах цементом. Возможно, он был тут всегда. До того, как возвели здание. До социализма. До кельтов и римлян.
– Не трогайте меня, – прошептала Аня.
Существо заскрипело, как мел о школьную доску. И будто незримая сила взяла Аню за голову и повернула: смотри! Оно нависало над ней утесом, прикидывалось человеком, мужчиной средних лет. Взгляд Ани вскарабкался по вороту рубашки, кадыку, гладко выбритому подбородку и канул в раззявленный рот. Все было серым: рубашка, шея, безразличное лицо, язык. Голосовые связки порождали скрипучий звук. Пыль гримировала хозяина квартиры.
Он протянул к ней свои огромные неловкие руки. Аня зарыдала и ткнула отверткой. Металлический стержень легко погрузился в горло мертвеца.
Кровь не хлынула из раны. С таким же успехом Аня вонзила бы нож в головку твердого сыра. Серый человек окольцевал толстыми пальцами рукоять и вынул отвертку из горла. Обронил на пол.
Растопыренная пятерня медленно поплыла к жертве. Аня больше не сопротивлялась.
Мальчик явился из-за пелены слез, из царства теней и шорохов. Он заскрипел, вторя звуку, издаваемому серым человеком: словно две калитки на проржавелых петлях открылись от сквозняка. Мальчик протянул серую руку и взял мертвеца за локоть.
Аня прислонилась к стене. Она смотрела, зажав ладонью рот, как переговариваются на языке рассохшихся половиц и старых деревянных лестниц два припорошенных цементной крошкой фантома, два творения Франкенштейна, большое и маленькое. Волосы мальчика, не повзрослевшего ни на день, утратили свою рыжесть, обретя взамен цвет пустых городов и брошенных жилищ, бомбоубежищ и разрушенных надежд. Глаза прятались под веками, а одежда – та же, что была на нем двадцать один год назад, собрала пыль столетий.
– Марко… – прошептала Хана.
Мальчик не удостоил ее взором. Он развернулся и пошел в сторону ванной, и мужчина послушно двинулся за ним. В ненасытные сумерки, туда, где в шахте чертыхался, подползая все ближе, Ромео. Длинные ногти мертвецов скреблись о линолеум.
Хана смотрела вслед неуклюжим фигурам, покуда те не исчезли из виду. Потом она вытерла слезы предплечьем, открыла дверь и вышла в подъезд.
Она ехала в лифте, глядя невидящими глазами на надписи, призывающие к убийствам людей, и думала, что будет, если ползти дальше и дальше по вентиляции: пусто́ты с сидящими смирно – до поры до времени – чудовищами? Или мавзолей на том конце и саркофаг припорошенного пылью диктатора? Или солнце и сливочное мороженое в награду?
