Ася вдруг поняла, что умрет. Не когда-то в старости, а очень скоро. Возможно, завтра. Сойдет с ума и перережет себе горло.
Телефон на стиральной машине загудел. Ася автоматически вытянула шею.
«Развлеклась со старым другом?»
Прекрасно. Он следит за домом. Она сжала колено, чтобы успокоить задрожавшую ногу, и смахнула сообщение.
«Не стесняешься трахаться с ним при свете? Мне б твою самооценку».
Ася закусила губу, покрываясь красной коркой стыда, и смахнула снова.
«На фотки клюнул, небось. А потом уже поздно было. Это при мне ты за собой следила».
Ася зажала кнопку выключения так, что побелел палец. Скормила симку канализации и вставила новую. Задернула все шторы в доме, невольно проследив сходство между собой и новым питомцем, чья клетка просматривалась со всех сторон. Не смогла сдержаться, чтобы не оглядеть улицу затравленным взглядом, будто Саша мог прятаться за черным стволом ближайшего дерева, выглядывая из-за него с биноклем. Двор был пуст, если не считать одинокую фигуру с детской коляской.
Крыс жрал банан, царапался, растопыривал розовые пальцы, когда она брала его в руки. Ася поставила клетку на второе спальное место кровати, предварительно поменяв опилки. Она не любила крыс, но копошение чего-то живого поблизости немного успокаивало. Это было первое животное в доме после смерти Палтуса: длинного, вальяжного кота с шоколадной шерстью и апельсиновыми глазами, с определенного ракурса напоминавшего очень крупную гусеницу. Палтус прожил с ней восемь лет и последние полгода болел.
Смерть любимого кота совпала с вселением Саши. Он помогал хоронить, проникновенно смотрел в глаза, бесконечно обнимал, часами слушал всхлипы по ночам. Однако Палтус, чей кошачий разум даже в помутнении от надвигающейся кончины не был восприимчив к этим дешевым человеческим манипуляциям, исправно сипло шипел на него с первого до последнего дня. Знал, с кем имеет дело. А Ася таяла, ослепнув от благодарности.
– Может, не запирать клетку? – тихо сказала она крысе слипающимися губами, закрывая глаза. – Сможешь жрать меня, когда я умру. Не хочу просто впитаться в матрас. Хоть на что-то сгожусь…
Во сне она дышала землей и прорастала цветами. Черви ковырялись в трухлявом нутре, прокладывали тоннели в мясе, взбирались по жилам, скручивались клубками из склизких бледных тел в борьбе за каждый кусочек лакомства. И сквозь проеденные дыры распускались розы. Шипастые стебли, крадучись, пробирались в размягчившейся плоти, обвивали кости, пришивая тело к земле зелеными нитями. Цветки шевелили лепестками, напиваясь кровью. Целый куст вылез в глазнице, прорвав склеру, брызнув стекловидным телом, каким-то образом пощадив потухший зрачок, и капал красным. Стебли струились по лбу и виску, словно щупальца.
Ася чувствовала их прикосновения сквозь сон, ощущала шевеление личинок в животе, но проснулась вовсе не от этого.
Слух царапнул писк. Что-то глухо хрустнуло, потерлось о прутья клетки. Лопнуло, скупо окропив ее щеку. Дернувшись, Ася с трудом приоткрыла глаза, сражаясь с засасывающим сном. Мимо нее проползло мутное пятно, пачкая простыни. В ноздри ударил металлический запах.
Ася распахнула глаза так широко, что их прострелило болью. Тонкие красные щупальца скрутили пушистое тельце в липкий комок, выдавливая из зверька последние вязкие капли, и волокли под одеяло. Одни оплели его плотным коконом, другие гипнотически шевелились и скручивались, как ножки змеехвостки.
Смятое в комок животное подавало признаки жизни лишь редкими подергиваниями хвоста. Последним, что она увидела, был щуп, высунувшийся из пустой крысиной глазницы.
Ася забыла, как дышать. Руки и ноги набились ватой и лежали ненужными отростками вдоль тела. Под футболкой надулся бугорок, пропитался парой кровавых пятен и пропал. Она догадалась куда. И поняла, что это не сон, когда почувствовала, как пасть глотает.
Крик разодрал горло, зазвенел в ушах, отскакивал от стен. Она слышала его, даже когда воздух иссяк, превратив легкие в два слипшихся мешочка, а распахнутый рот перестал издавать звук. Она хотела продлить его, вывернуться наизнанку, но не могла вдохнуть, чтобы разразиться новым криком, десятками, сотнями криков, рвущихся наружу сквозь воспаленное горло. Она раздирала края пасти в разные стороны, пытаясь сделать ей больно, превратить в кровавые лоскуты эту насмехающуюся над ней вертикальную ухмылку. Черная воронка сокращалась, по стенкам бежала дрожь. Ненавидящий Асин взгляд рассмотрел белесые пятнышки зачаточных зубов, расположенных кругами. Первый круг, второй, третий… четвертый терялся в темноте, на дне которой что-то шевелилось, ворочалось, скручивалось, переваривало.
Ася сжала кулак и ударила прямо в это шевеление. В обжигающую чавкающую черноту. Ее потащило внутрь, упругие нити жадно накинулись на добычу, обвивая предплечье, завязывая тело в болезненный узел, стреляющий в позвоночник, заставив уткнуться лицом в колени, засасывая по самое плечо.
Нет желудка. Нет позвоночника. Нет дна.
