Когда Медора умерла, Джервейзу было семнадцать, то есть он находился в том возрасте, когда большинство молодых людей очень интересуются любовными похождениями, но при этом часто язвят на подобные темы. Именно тогда, несмотря на юный возраст, Джервейз успел подраться на двух дуэлях, и только после этого его однокашники сообразили, как опасно упоминать о покойной печально известной виконтессе в присутствии ее сына. Оба раза Джервейз старался не убить противника, поскольку ничто, сказанное о его матери, не могло быть оскорбительнее правды, но дуэли усиливали ноющую боль, поселившуюся в его душе.
Женитьба, походившая на кошмарный сон, лишь подтвердила его мнение о том, что он не достоин жить нормальной жизнью. Джервейз ужасно обошелся с той несчастной девочкой и подумал, что так ему и надо: теперь он связан узами брака с умственно отсталой, – но, несмотря на чувство вины и раскаяние, он никогда по-настоящему не задумывался о жизни своей жены.
И вот сегодня, в эту ночь очистительного катарсиса, Джервейз не мог отделаться от воспоминаний о той девочке, которую знал под именем Мэри Гамильтон, и все яснее сознавал, что под маской ужаса скрывались нежные черты и сводившая с ума прелесть Дианы.
Суровая реальность и экзотическая красота Индии выжгли из его сознания все остатки юности. Военная служба его закалила и ожесточила, и, вернувшись в Англию, он создал себе довольно-таки приемлемую жизнь, добросовестно выполняя свои обязанности, что временами даже доставляло ему своеобразное удовлетворение.
И так продолжалось до тех пор, пока в жизни Джервейза не появилась Диана и не окутала его сладостной иллюзией теплоты и счастья. А потом…
Ох, никогда еще Джервейз не был так рад рассвету, хотя тот наступал очень медленно, давая обещание света задолго до того, как его выполнить. Потом появился Боннер, который с армейской ловкостью перебинтовал его руку, не задавая никаких вопросов. Диана справилась прекрасно – порез оказался неглубоким, хоть и выглядел устрашающе, и не причинил реального вреда. Но где же она так научилась пользоваться холодным оружием? Этот вопрос был лишь малой частью того, чего он никогда не узнает о женщине, на которой женился. Приняв ванну, Джервейз отправил короткую записку Джоффри, в которой извинился, сообщив, что их прогулка верхом откладывается. Этим утром он был не способен предстать перед сыном.
Репутация неразговорчивого человека имела свои преимущества – никто из гостей, похоже, не заметил, что нынешнее поведение виконта чем-то отличалось от вчерашнего. Никто, кроме Френсиса. Кузен вопросительно поглядывал на него и хмурился. Диана, слава богу, не попадалась на глаза – сейчас он бы не выдержал пребывания в одной комнате.
Завтрак в детских покоях всегда был очень веселым, но только не сегодня. Диана выглядела ужасно уставшей и опустошенной. Мадлен тотчас же поняла: у нее произошло столкновение с Джервейзом, – и было очень любопытно узнать, как выглядел этим утром его светлость лорд Сент-Обин.
Мэдди и Джоффри, не сговариваясь, пытались поднять Диане настроение, весело переговариваясь между собой. После завтрака Джоффри убежал играть с какими-то детьми из поместья, с которыми познакомился в прошлый приезд. Мадлен задавалась вопросом: как они отнесутся к нему теперь, когда стало известно, что этот мальчик – наследник Обинвуда?
Пока Диана сидела, с отсутствующим видом глядя в пространство, Мадлен вскрыла два письма, которые только что доставили. Первое было от Николаса – с радостной новостью, что он сможет вернуться в Лондон скорее, чем рассчитывал. Николас настойчиво требовал назначить дату свадьбы. Вероятно, через год и один день после смерти его жены… И это будет очень скромная церемония. Мадлен перечитала письмо еще два раза и только потом отложила в сторону.
Второе письмо было от Эдит, совершившей быстрое путешествие в Шотландию на почтовой карете. И она изложила все, что выяснила.
«Дорогая Мэдди, пишу это письмо тебе, чтобы ты знала, как обстоят дела, и могла судить, стоит ли рассказывать Диане. Разузнать про ее отца оказалось легко. Когда я сказала, что я подруга Дианы, местный лекарь по имени Абернати отнесся ко мне очень доброжелательно. Ее здесь уважают и с любовью вспоминают славную девушку.
Джеймс Гамильтон умер в прошлом году от того же недуга, который когда-то свел его с ума – от французской болезни (кажется, ее называют «сифилис»). Абернати говорит, что викарий в молодости был довольно веселым малым – пил, играл, развлекался с девушками и все прочее… Даже после женитьбы он не совсем исправился и уже после рождения Дианы подхватил этот самый сифилис.
Абернати сказал, что мать Дианы покончила с собой на следующий день после того, как доктор подтвердил, что она снова беременна. Бедняжка уже знала, что заразилась от мужа, и не хотела произвести на свет больного ребенка. Она утопилась. Даже строгие богобоязненные шотландцы были на ее стороне: все ей сочувствовали, а ее мужа презирали.
