– Не говори так о своей жене! – воскликнул Френсис. – Это не делает тебе чести. Если не считать нескольких светских мероприятий, на которые любой мужчина может придти безо всяких объяснений, она жила в Лондоне так тихо и респектабельно, как только может жить порядочная женщина. А если друг мужчина нанес ей визит, то в этом нет ничего непристойного.
– Хочу тебя предупредить, пока ты не вырыл себе еще больше ям, – вставил Джервейз. – Вчера я видел тебя с ней у озера.
Френсис прищурился. Джервейз впервые видел, чтобы его кузен смотрел так холодно.
– Она была расстроена: между прочим, из-за тебя, – и я постарался ее утешить, как мог. Как друг. Не больше, не меньше.
– И ты ожидаешь, что я в это поверю?
Френсис со вздохом пожал плечами.
– Джервейз, я не позволю называть меня лжецом ни одному мужчине, даже тебе.
Виконт тоже вздохнул.
– Я не виню тебя в том, что ты поддался ее чарам. Какой мужчина не поддался бы? Она может соблазнить даже монаха одним тем, что просто войдет в комнату. Только не лги мне.
Френсис с силой стукнул рукой по столу, так что карандаши и перья подпрыгнули.
– Черт подери, Джервейз! Ты клевещешь и на меня, и на нее! Она нежная, любящая, прекрасная женщина, и ты ее не достоин. – Голос молодого человека дрогнул. – Если бы я вообще мог полюбить какую-либо женщину – это была бы она. Но я перед Богом клянусь, между ней и мной не было ничего хоть сколько-нибудь неподобающего. Или ты настолько ослеп от ревности, что не в состоянии мне поверить?
Джервейз окинул кузена долгим взглядом, и где-то в душе его шевельнулась боль. Френсис был его лучшим другом. Кроме того, он был известен своей честностью. Стал бы его кузен лгать на эту тему? И более важный вопрос: действительно ли он сам верил, что Диана лгунья? Ведь доказательств ее неверности не было, кроме его собственной убежденности в том, что любая женщина, которая для него важна, непременно должна быть предательницей.
Упершись локтями в стол, виконт помассировал виски. Пребывая в растерянности и замешательстве, он пытался избегать всякой мысли о Диане даже сейчас, после слов Френсиса. И тут он вдруг понял, почему избегал. Ему было легче верить в ее предательство, чем в любовь. Было легче презирать ее, верить в то, что он был ее не достоин. Но теперь стало ясно, что Френсис оказался прав: Джервейз, не достоин женщины, на которой женился. В глубине души он всегда это знал, но теперь…
Виконт долго молчал, потом наконец проговорил:
– Ты сказал о том, что если бы мог полюбить женщину… Что ты имел в виду?
Воцарилось тягостное молчание. И Джервейз увидел, что лицо кузена смертельно побледнело.
– Я имею в виду именно то, что сказал, – ответил Френсис и все же не отвел глаза. – Я скоро уезжаю из Англии. Уезжаю… с другом. Думаю, в будущем мы поселимся в Италии. Или в Греции. Античный мир более терпим к людям вроде нас.
Джервейз вздрогнул – и замер в изумлении, глядя на кузена с отвращением. Он знал, что мужчины, предпочитающие свой пол, существуют, но никогда о них не задумывался, а если и думал о них, то как о развратниках, обитающих где-то на задворках общества. Он думал, что их извращенность должна как-то отражаться на их лицах. Они не могли выглядеть так, как Френсис, не могли!
– Нет, это невозможно! – воскликнул виконт.
– Очень даже возможно. Более того – это несомненно. Если бы я мог быть другим, я был бы другим, но у меня нет выбора. – Френсис по-прежнему говорил спокойно, но было очевидно, что он держался из последних сил. – Ты не только мой друг, но и глава семьи, поэтому я… В общем, тебе следует знать: я не обеспечу тебя другими наследниками после Джоффри. В этом смысле ты не можешь на меня рассчитывать.
Джервейз внезапно осознал, что крепко сжимает в руке пресс-папье венецианского стекла, и заставил себя расслабить пальцы. Он долго молчал. Наконец из сумятицы охвативших его эмоций родилась фраза:
– Если ты прикоснешься к моему сыну, я тебя убью.
Френсис сначала густо покраснел, потом кровь отхлынула от его лица, и оно стало мертвенно-бледным. Он встал так резко, что опрокинул стул.
– Я знал, что ты можешь быть слепым и бесчувственным, – сказал он с убийственной мягкостью. – Но я даже не догадывался, что ты такой дурак!
Резко развернувшись, Френсис вышел из комнаты, но казалось, что эхо его слов еще долго витало в воздухе. Джервейз привстал со стула, протягивая руку в сторону двери – словно хотел забрать свои слова обратно, – но потом со вздохом осел на стул. Он почувствовал ужасную тяжесть в груди и на мгновение подумал, что его сердце не выдерживает. Но сердце продолжало биться, и кровь пульсировала в висках. Хотя его жизнь лежала в руинах, тело во всем своем грубом здоровье продолжало функционировать.
