Новая власть объявила решительную войну букве-паразиту, и она сохранилась лишь в некоторых словах в качестве разделителя.
Итак, буквы ера не стало.
Но нет-нет да и мелькнет на здоровом фоне нашей жизни давно забытое ископаемое. Ер замаскировался. Он отпустил бороду, усы, перекрасил волосы, завел галстук, запонки.
Иногда он облачается в старую помятую робу и ходит по улицам новых микрорайонов города Фрунзе с чемоданчиком…
Вы получили квартиру. Но едва ваша семья отметила это торжественное, радостное событие, как в кухне выходит из строя кран. Все попытки усмирить бьющий из трубы фонтан собственными силами оканчиваются плачевно.
Соседи, которые живут этажом ниже, с проклятиями ломятся в двери вашей квартиры.
Жена близка к обмороку.
Сын, которого вы уже в четвертый раз посылаете в жилищное управление, твердит, как попугай, одно и то же:
— Слесаря прислать не могут — на вызове…
Что делать?!
Измученное воображение рисует картины одну страшней другой. В отчаянии вы не видите выхода из ужасного положения.
— Что же делать?..
— А делать ничего не надо, — раздается очень спокойный и, вам кажется, доброжелательный голос. — Пять рубликов, и все будет в полнейшем ажуре.
Это говорит неизвестно откуда взявшийся человек с неопределенным лицом и чемоданчиком в руке.
Это ер-шабашник.
Но, скажите на милость, какое вам дело, что он ер? Вы готовы уплатить втрое больше не только еру — черту, дьяволу, лишь бы избавить семью и соседей от внезапно нагрянувшего бедствия.
Через десять минут вы с искренней благодарностью крепко жмете еру грязную лапу и вытаскиваете из кармана пятерку.
Ер вытягивается в струнку, по-военному склоняет голову, упираясь подбородком в грудь, и лихо щелкает стоптанными каблуками.
Признайтесь, вам очень хочется его расцеловать?..
Так, пользуясь вашей драматической безысходностью и неповоротливостью жилищного управления, благоденствует ер с чемоданчиком.
Примерно в то же время ер в кожаной куртке выстраивает своих подчиненных в коридоре заводоуправления.
— Главный технолог Иванов! — кричит он начальственно.
— Я, — робко отвечает технолог Иванов.
— Сегодня будете подметать литейный цех. В вашем распоряжении все инженеры отдела.
— Как можно?.. У нас работы по горло… — слышатся несмелые голоса.
— Разговорчики! — директорский баритон прерывает любые возражения.
Инженеры из отдела главного технолога испуганно вздрагивают и замолкают.
— Отдел главного механика на месте? — строго интересуется директор.
— Все в сборе! — коротко докладывает главный механик.
— Будете подвозить детали к станкам. Вы старший. Ясно?
— Ясно.
— Шагом марш. Султаналиев, а где твои орлы?
— Здесь, товарищ директор. Но у нас горы срочных разработок.
— Горы вы будете разрабатывать на складе заготовок.
— Товарищ директор! — взмолился начальник конструкторского бюро. — Может, сегодня без нас обойдетесь? Ведь что получается: числится в бюро тридцать инженеров, а работают трое-четверо, не больше. Свыше пяти тысяч рабочих часов провели сотрудники бюро в цехах…
— Вы что — лучше других? — в упор спрашивает директор. Начальник конструкторского бюро теряется:
— Нет, не лучше, однако…
— Раз не лучше — за работу! — скомандовал директор-ер…
Когда-то у буквы ер были защитники. Отдельные воздыхатели предсказывали, что с уничтожением этой буквы русский язык утратит свой своеобразный колорит.
Этого, мы знаем, не случилось. Русский язык стал чище и богаче.
Мы выиграем также, если придет конец ерам с чемоданчиками, ерам в галстуках и прочим другим.
Во фрунзенском парке «Дружба», который расположен выше улицы 50-летия Октября, косил траву приземистый, коренастый мужчина в помятой рубашке и небритый. Старый, молодой — сразу и не разберешь, как будто паутина все лицо затянула.
Когда к нему подошли, он уставился недовольными, прищуренными глазами: «Какого черта мешаете работать? Шли бы вы куда подальше…»
— Кроликам косите? — спросили у него.
— Кроликам. Жирафов длинношеих не держим, — вызывающе весело ответил косарь.
— Колхозным кроликам? — уточнили вежливо.
— Хе-хе-хе! — из бороды издевательски блеснули зубы. — Шутники вы ребята. — Он еще посмеялся в бороду. — Не колхозным — своим кошу.
— Но разве это можно — косить траву в общественном парке для личных кроликов?
Косарь — вопросом на вопрос:
— Парк-то этот кому, интересуюсь, принадлежит?
— Как это кому? Известно, народу.
— Верно! Значит, и я ему хозяином довожусь. Мой парк!
— Не мой, — поправили его. — Наш, общий.
— Мое — мое и наше — тоже мое, — высокомерно отрезал бородач и принялся энергично взмахивать косой. Под легкий ее звон трава со стоном покорно ложилась на землю…
Кое-кто, чувствую, дает от ворот поворот данной теме. Стоит ли писать о такой мелочи!
Нет, что ли, тем поинтереснее, поважнее, посолиднее?
Подумаешь, трава! Скосят, снова вырастет.