Слова «простите», «извините» — своеобразные чемпионы в нашем обиходном лексиконе, и если бы вежливость, взаимное уважение измерялись только количеством слов, то, вне всякого сомнения, следовало бы признать, что в этом вопросе у нас полное благополучие.
Вам больно наступят на ногу в родном учреждении и обязательно скажут:
— Извините!
Вас толкнут острым локтем в магазине и тут же изрекут:
— Простите! Я нечаянно…
Вас крепко придавят в автобусе и, не откладывая в долгий ящик, промолвят:
— Не хотел, извините!
На вас наорет начальник, а потом, без свидетелей, выдавит из себя:
— Простите, но сделано было это в интересах нашего общего дела.
Вы заказали на ранний час такси, но его вовремя не подали и развели руками:
— Не было свободных машин. Извините!
В третий раз вы идете в химчистку за своим костюмом и слышите одно и тоже:
— Еще не готов. Извините!
У вас болят нога и бок. Вы с большим трудом приходите в себя после начальственного разноса. Самолет улетел без вас, потому что таксомоторный парк не выполнил ваш заказ. Наконец, ваши нервы взвинчены до предела из-за нелепых походов в химчистку, но когда вы слышите: «Извините… Простите», — то даже при самом разгневанном состоянии отвечаете: «Пожалуйста!..»
А ведь следовало бы крепко пошуметь, пристыдить, сказать прямо, без обиняков:
— Хватит! Можно понять и извинить человека, который случайно, не по своей воле совершил нечто такое, что неприятно мне, тебе, нам.
Но как можно извинить разбушевавшегося руководителя?
Чем можно оправдать разгильдяйство работников такси?
Не будем, товарищи, извиняться!..
Антип Красновидов был человек для своего сорокалетнего возраста очень уж несолидный, худой, маленький, легкий, как перышко: дунь — улетит. При этом, как в насмешку, вырос на его невзрачном личике большущий нос. Поэтому и носил Антип очки в массивной оправе, осенью и зимой ходил в калошах и с большой тростью. Галстук завязывал огромным узлом, вроде как некоторые творческие работники, художники, например, или, возьмем, писатели. Все это для солидности.
Вслед ему оборачивались. Антип знал, понимал, что прохожие видят не его, Антипа, а эту бутафорию — очки, галстук и трость… И все же при посторонних взглядах он внутренне собирался в кулак, чувствовал себя сильным и смелым, как, допустим, боксер на ринге.
Хотя, будем честными, не станем кривить душой, храбрым-то был он не очень. Как-то раз упал на Антипа паук… паук не паук, а скорее, паучишко, крохотное такое насекомое, с двух шагов в упор не увидишь. Однако Антип подпрыгнул и, сокрушая стулья и тела своих сослуживцев, резво понесся к дверям. Да…
Характер у Антипа был мягкий, уступчивый, он не очень любил спорить, возражать, спешил согласиться с каждым, кто не успел даже и наполовину высказаться. Однако…
Раз поехал Антип в командировку, а, надо констатировать, что ездить в командировки он не особенно любил, потому что в чужом городе приходилось всегда быть на глазах, потому что никак нельзя было избежать многолюдья в подведомственных учреждениях, в столовых, в гостиницах. От всего этого Антип сильно уставал, и к концу командировочного срока бывал разбит не только физически, но и морально…
Ну, поехал как-то Антип в командировку, и в вагоне привязался к нему слон не слон — огромный, как каланча, и налитый силой, как медведь, мужчина. Голова — котел, плечи — косая сажень, кулаки — по пудовой гире. В купе великан долго, внимательно и с интересом глядел на Антипа, на то, как Антип вытащил из портфеля аккуратно завернутую в кусок газеты жирную курицу, очень любопытно смотрел, а потом грохнул басом, как из пушки:
— Я твою курицу за окно выброшу!
— Вы не посмеете, — неуверенно возразил Антип, с почтением и робостью поглядывая на привольно сидящего перед ним великана.
— Еще как посмею! — добродушно прогрохотал сосед, как показалось Антипу, с явной насмешкой.
— Нельзя выбрасывать чужую курицу, — заметно волнуясь, рассудил Антип.
— Еще как можно! — радостно воскликнул гигант и поднялся во весь свой огромный рост.
— Я милицию позову! — взвизгнул Антип.
— Пока дозовешься, курицы не будет.
— Не смейте! — крикнул Антип и не услышал своего голоса в грохоте состава. Верзила рванул вниз окно, швырнул курицу прочь и спокойно развалился на скамейке, будто сделал какое-то доброе дело, о котором его просил Антип. Он улыбался, улыбался по-хорошему, с превосходством взрослого медведя перед обидчивым медвежонком.
Голова у Антипа пошла кругом: «Что делать?.. Ведь эта орясина оскорбила меня… Оскорбила и смеется. Чем этому борову ответить?!.»
— Не придумал? — удовлетворенно хмыкнул через минуту-другую сосед-каланча. — А я помолился, чтобы всевышний отпустил перед смертью грехи… Не придумал, чем меня взять?
Антип хлопал близорукими глазами под очками-блюдцами, молчал, не в силах совладать с гипнозом великана. Сосед вскочил, приказал:
— Собирайся, пойдем в ресторан!