А влияние литературы на мои фильмы сказывается, видимо, в том, что я не иду по пути так называемой чистой кинематографичности. Долгие, бесконечные проходы, молчаливые сцены, за которыми, при всей их видимой многозначительности, нередко нет никакой мысли, насупленные и при этом маловыразительные взгляды безмолвных героев, — все это меня, как правило, не прельщает.
— А как вы относитесь к экранизации художественных произведений?
— Мы говорим: «Это в романе есть, а в кино нет». Ну и что же, что нет? Зато в кино есть то, чего нет в романе: зрелищность и сиюминутность происходящего. И наблюдение за актером и за текучестью его мимики. За мыслью, которая в глазах. То есть средства огромные, только мы ими не всегда разумно пользуемся и не во всю мощь их пускаем.
Поэтому, если говорить об этом в случае собственном, положим: для меня литература перестает существовать, когда начинается кинематограф. Я потом и сценарий даже не читаю: уже включается другой мотор, иная цепь, иной род повествования. Поэтому у меня сценарий никогда не походит на готовый фильм, да я и не считаю, что сценарий надо непременно точно, буквально переносить на экран. Просто для меня в лучшем случае сценарий — руководство к действию. — Шукшин усмехнулся одними глазами. — То, что в голове, вообще никогда не запишешь. Потом: то, что на бумаге, мне нужно во многом для того, чтобы окружающим людям как-то рассказать, о чем я собираюсь картину делать. При всем при том я участвовал в фильмах, которые очень похожи на сценарии. Так тоже можно жить и работать. У меня немножко иначе — это субъективный подход к делу. На вкус и цвет, говорят, товарища нет.
— Василий Макарович, после ретроспективы ваших…
— Как вы сказали — ретроспективы? — перебил меня Шукшин, поморщился и усмешливо закряхтел, сморщил правый угол губ в иронической улыбке. Я повторил:
— Да, после ретроспективы ваших фильмов во Франции…
— Ну, ладно, продолжайте, пусть будет так: ретроспектива, хотя слово-то уж больно ответственное.
— Так вот, после ретроспективы ваших фильмов во Франции кинокритик Юрий Тюрин заявил буквально следующее: «Я не услышал ни одного провокационного вопроса, хотя в кинозал приходили люди и без приглашений, буквально с улицы. Шукшина понимали — у меня сложилось именно такое впечатление. Живо откликались даже на его юмор, как мне раньше казалось, очень национальный, понятный лишь нам, русским». А вот слова кинокритика журнала «Жён синема» Жиет Жерве: «Что вызывает восхищение в его картинах, — это поэтичность и та теплота, с какой показан совершенно незнакомый нам мир. Парадокс заключается в том, что у Шукшина мы находим то же мягкосердечие, которое свойственно нашим людям».
— Не скрою, мне приятно это слышать.
— Василий Макарович, известно, что в понятие «интеллигентность» люди вкладывают разный смысл. Как понимаете его вы?
— Вот-вот, — ухватился Василий Макарович за эту мысль. — В одной из поездок на родину, в Сростки, высветилась тема фильма: алтайский тракторист едет отдыхать на юг, в Ялту, что ли. Парень он молодой, чуть-чуть простодушный, чуть самоуверенный и очень любопытный. И вот едет этот хозяин и кормилец страны через всю Россию и смотрит вокруг себя во все глаза. Встречается с разными людьми и пытается понять, кто есть кто, кто чего в жизни стоит.
Человеческая ценность, подлинная и мнимая, интеллигентность, настоящая и поддельная, внутреннее достоинство и угодничество — вот с чем столкнется тракторист Иван. Ему гораздо проще будет найти язык с профессором, чем с пустозвонами и хамами, которые выдают себя за больших интеллектуалов, за, так сказать, интеллигенцию.
Сам еще помню с детства, какой восторг охватывал, когда Чапаев в фильме говорил: «Я ведь академиев не кончал…» Не кончал, а генералов, которые кончали, лупит. Этому, как видно, есть объяснение: «академиев» не кончал — наш в доску, генералов бьет — это значит, мы в состоянии бить их и без «академиев». Мы, мол, сами с усами.
Но сегодня академии уже существуют не для «элиты». И попробуйте в наши дни вообразить героя фильма или книги, который с такой же обезоруживающей гордостью скажет: «Я академиев не кончал», — восторга не будет. Будет сожаление: а зря не кончал. Теперь надо кончать академии, и всерьез кончать.
Это, впрочем, ясно. На мой взгляд, родилась другая опасность, особенно в вопросах искусства. Ну, может, не опасность: болтуны и трепачи во все времена были. Но если не опасность, то постыдное легкомыслие. Не нам бы этим заниматься. Это никак не интеллигентность — много и без толку говорить, так и сорока на колу умеет. Интеллигентность — это мудрость и совестливость, я так понимаю интеллигентность. Это, очевидно, сдержанность и тактичность. Уважать человеческое достоинство — это тоже прямо относится к интеллигентности.