Примечательно, что ни у кого не возникло даже тени сомнения насчет правомерности доверия к такому человеку, как Егор Прокудин. Вот какова сила предрасположения нашего народа к добру, к тому, чтобы открыть свое сердце каждому, кто нуждается в теплоте этого сердца. Я не мог не знать с самого детства этого качества советского человека, но здесь оно вновь прозвучало для меня как самое дорогое открытие. Насколько же откровенной доверительно можно разговаривать в искусстве вот с такими людьми. А мы подчас сомневаемся: поверят ли, поймут ли?..
Когда я попадаю на правду — правду изображения или правду описания, — то начинаю сам для себя делать выводы. И весьма, в общем-то говоря, правильные, ибо я живой и нормальный человек. Почему же иногда не доверяют этому моему качеству — способности сделать правильные выводы? Эту работу надо мне самому оставлять. Меня поучения в искусстве очень настораживают. Я их боюсь. Я никогда им не верю, этим поучениям. Как читатель и зритель не верю поучениям ни из книги, ни с экрана.
— Правда. Чем же ее измерить, эту правду?
— Поступок — измерение личности, и я в искусстве стою за право на поступок. Не случайно так много и сильно написано о войне — человек во время войны имел право на поступок, и я за это его люблю. Знаете, когда он настоящий? Когда идет навстречу своей гибели.
В постижении сложности — и внутреннего мира человека, и его взаимодействия с окружающей действительностью — обретаются опыт и разум человечества. Не случайно искусство во все времена пристально рассматривало смятения души и — обязательно — поиски выхода из этих смятений, этих сомнений. Мало, мне думается, строить новую жизнь, создавать машины, растить хлеб, если ты в жизни своей равнодушно проходишь мимо прекрасного. И здесь, мне кажется, мало призывать людей к общению с искусством, надо и самих художников призывать к искусству. Может быть, тогда у нас переведутся серые фильмы и книги, сделанные с добрыми в кавычках намерениями. Я бы сказал резче — не серые, а лживые: разве серость по отношению к правде и чистоте жизни не есть ложь?
— Что бы вы сказали о собственном писательском опыте?
— Думаю, что работа литератора должна подчинять всю его жизнь без остатка. По крайней мере, он должен иметь в жизни определенный покой. Потому что работа писателя требует усидчивости, вдумчивости, предполагает углубление — не торопливость, не потогонную систему. Слыхивал, хвастались ребята-писатели, что: «Я столько-то в день выдаю…» Я — столько-то… Очевидно, не то главное, кто сколько «выдает», а что. Для этого нужно глубоко погрузиться в мысли, глубоко постичь… Вот для этого и нужен покой.
Я тут бы сказал про свое собственное, что ли, открытие Шолохова. Я его немножко упрощал, из Москвы-то глядя. Его, помнится, спросили, получится ли фильм «Они сражались за Родину»? По всему, должен получиться, ответил он, подчеркнув, что режиссер принял правильное решение: показать психологию солдата, и добавил, что у нас часто любят говорить о солдате вообще, а воевал-то весь народ, одетый в солдатские гимнастерки. Михаил Александрович улыбнулся: «Вот Никулин прямо в такой гимнастерке и сюда приехал. Хочет вжиться в образ. Веселый мужик, общительный».
Мы с Василием Макаровичем посмеялись, когда он вспомнил о том, как у Шолохова спросили, что он думает о Шукшине, и Михаил Александрович очень тепло ответил: «Тоже хорош… Чалдон, настоящий чалдон… Думаю, получится у них».
— Так вот, — продолжил взволнованным голосом Шукшин, — при личном общении с Михаилом Александровичем для меня нарисовался облик летописца. А что значит: я упрощал его? Я немножечко от знакомства с писателями более низкого ранга, так скажем, представление о писателе наладил несколько суетливое. А Шолохов лишний раз подтвердил, что не надо торопиться, спешить, а нужно основательно обдумывать то, что делаешь. Основательно — очевидно, наедине, в тиши…
Когда я вышел от него, прежде всего в чем я поклялся — это надо работать. Работать надо сейчас в десять раз больше. Вот еще что, пожалуй, я вынес: не проиграй — жизнь-то одна. Смотри, не заиграйся… И вот, еще раз выверяя свою жизнь, я понял, что надо садиться писать. Для этого нужно перестраивать жизнь, с чем-то безжалостно расставаться. И по крайней мере оградить себя, елико возможно, от суеты.
Суета ведь поглощает, просто губит зачастую. Обилие дел на дню, а вечером вдруг понимаешь: а ничего не произошло. Ничегошеньки не случилось! А весь день был занят. Да занят-то как, прямо по горло, а вот черт возьми, ничего не успел. Ужас. Плохо. Плохо это. — Василий Макарович от огорчения даже скрипнул зубами. — И вдруг я мыслями подкрадываюсь к тому, что это чуть ли не норма жизни, хлопотня такая — с утра дела, дела, тыщи звонков… Но так, боюсь, просмотришь в жизни главное. Что же делать? Может, не бывать одновременно в десятках мест? Ведь самое дорогое в жизни — мысль, постижение, для чего нужно определенное стечение обстоятельств и прежде всего — покой. Но это древняя мысль, не мое изобретение…