Было видно, что поначалу предложение сатаны увлекло его, да цена была слишком большой.
— Отчего же?
— Господу Богу твоему поклоняйся, — вновь ответил Иисус древними словами, — и Ему одному служи. Так что — отойди от меня, сатана, нет у тебя надо мной власти.
И отошел сатана. Отошел в сторону, испытующе посмотрел на Иисуса, на этот раз он все же рискнул встретиться взглядом с тем, кто объявил себя спасителем. Тяжек был взгляд сатаны, не пожалел он стоявшего пред ним человека и вложил в свой взгляд ту силу, с которой порой дерзал спорить с самим Богом — но выдержал Иисус и не отступился.
Теперь уже сатана тяжело вздохнул. И вновь отвел глаза.
— Мне жаль тебя, искуситель, — негромко сказал Иисус.
— Жаль? — изумился сатана. — Меня? Жаль? Почему?
— Ты всю свою жизнь вынужден нести зло хорошим людям.
— А что могу я с этим поделать? — пожал плечами собеседник Иисуса. — Так заповедано Богом. Ты ведь не хочешь пойти против Него? Впрочем, сколь бы не ссылался ты на слова древнего Писания, порой ты противоречишь ему.
— Бог несправедлив, — сказал равви. Ему явно очень не хотелось говорить этого — а вот пришлось. — Бог несправедлив, и своим учением я хочу показать истину не только людям — но и Ему. Быть может, увидит он и поймет, что нельзя быть столь жестоким по отношению к людям.
— Молчи! — рассмеялся сатана. — Молчи, а то сболтнешь ненароком что-нибудь лишнее, да и разгневаешь Его. Думается мне, что ты достойно выдержал испытание. Иди дальше. Учи. Веди за собой людей. Надеюсь, ты не откажешься принять от меня маленькое пророчество?
— Смотря какое.
— Берегись горы, спаситель, — на этот раз последнее слово искуситель произнес без малейшей иронии. — Берегись горы.
— Но ведь гор у нас в Иудее так много, — рассмеялся Иисус, — что, если следовать твоему совету, я должен покинуть родину и проповедовать учение свое где-то за морем. Так что — спасибо на добром слове, но смерть придет ко всем, раньше ли, позже ли. Потому, думается мне, когда придет мой час умирать, моя гора найдет меня, как бы не прятался я от той горы.
— Наверное, ты прав, — после недолгого раздумья согласился с ним сатана. — Ну, куда доставить тебя?
— Куда? Да, наверное, в Галилею.
На пути к Голгофе Иисус вспомнил о том, что предрекал ему сатана. Конечно, прежде Голгофы были и другие горы.
Несмотря на те слова, что сказал он искусителю, подниматься на первую встреченную им гору было тяжело. Иисус на самом деле испугался и надолго остановился у подножья, хорошо еще, что прочие бывшие с ним решили, что учитель говорит с Богом, а потому молчит и не обращает на них внимания. Наконец, проповедник собрался с духом и двинулся вверх по узенькой тропке, остальные — за ним.
И — ничего. Ласково светило солнце, ободряюще напевал ветерок, шевеля ветви деревьев. И учитель успокоился.
Именно в тот день избрал он двенадцать человек, что станут ближайшими его учениками, что понесут слово его другим народам.
Сходя с горы к толпе слушателей, ожидавшей его, Иисус различил среди людского скопища лицо искусителя. Протер глаза ладонью, присмотрелся — нет, точно не ошибся; он. Сатана подмигнул ему: мол, давай, учитель, учи. Не бойся, я присмотрю, если что.
И небывалое доселе вдохновение снизошло на равви. Он говорил в тот день так, как ни разу не говорил ранее, и восторженные слушатели расходились, говоря друг другу:
— Воистину, он предреченный нам спаситель.
Потом были другие горы… Другие проповеди… А вот теперь — Голгофа, последняя гора, и ничего уже не скажешь, остается учить лишь собственным примером. Хотя висеть на столбе, умирать под палящими лучами безжалостного солнца — это, наверное, очень больно. А пока что — просто страшно. И даже стыдно, стыдно перед учениками за свое бессилие, за то, что он — он, спаситель, Царь Иудейский, шагает на казнь. Наверняка кое-кто из них до последнего верил, что равви не отдастся в руки палачей. Что Господь Бог не допустит этого, ангелы с пылающими мечами сойдут с небес, закроют телами, а молнии поразят тех, кто осмелился…
Не о том ли мечтал Петр, бросаясь с мечом на слуг синедриона?
Но Иисус удержал Петра, заставил того опустить оружие, позволил связать себя и судить — если это посмешище можно было назвать судом.
А ныне — узрите, Сын божий, Царь Иудейский, бредет к месту своей казни, и хорошо еще, что не самому ему выпало нести свой столб — схватили по дороге какого-то беднягу, возложили Иисусов столб ему на спину. Несчастный бредет, едва не падает, не понимает, за что выпала ему сегодня такая неудача.
И еще двое бредут сзади, сами волокут свои столбы — пойманные недавно разбойники. Лиц их Иисус не видел, разбойников держали в ином месте, вывели их на казнь позже спасителя, а сейчас оборачиваться нет никакого желания. Зачем? Там, на Голгофе, и посмотрим.
Все. Пришли.
Иисус глянул на тех, с кем предстояло ему сегодня покинуть этот мир — и обомлел. Слева от него привязывали к столбу здоровенного детину, у которого слово «душегуб» разве что на лице не было написано: глазки маленькие, злые; лоб тяжелый, покатый. А справа…
