Иван сам ухватил святую хоругвь и встал перед воротами, чтобы удержать бегущих. Его дружина сошла с коней, ринулась в город. Казанцы отступили.
Сергей бился до устали, до потемнения в глазах. И только когда не осталось более пред ним чужих лиц, он опустил саблю и бессильно присел на развалины какого-то дома. Михайло с Андреем рухнули рядом и лежали, тяжело дыша.
— Испить бы… — прохрипел Ряха.
— Ага… — отозвался Сергей.
Но никто из них не двинулся с места.
Казань горела, тонула в крови. Улицы были завалены мертвыми телами. Тут и там добивали немногих сопротивлявшихся. Казанцы отступили к мечетям, и там многие пали под ударами царской дружины. Едигер со слугами стойко оборонялся в своем дворце, но, заметив, что терпит поражение, замыслил бежать. Однако его схватили сами казанцы и, выведя на башню, закричали сверху, что желают переговоров. Услышав это, князь Палецкий приказал своему полку остановить сечу.
— Слушайте! — кричали татары. — Доколе у нас было царство, мы умирали за царя. Теперь Казань ваша! Отдаем вам и царя, живого!.. Везите его к Ивану своему!
Князь Воротынский послал гонца к царю, велев сказать:
— Радуйся, благочестивый государь! Твоим мужеством и счастием победа свершилась. Казань наша! Царь ее в твоих руках. Народ истреблен иль пленен, несметные богатства собраны. Чего велишь, государь?
Иван, не задумываясь, ответил:
— Славить Всевышнего! — и велел петь молебен.
Скоро князь Палецкий подвел к царю Едигера. Иван посмотрел на казанского властителя сочувственно, воскликнув:
— Несчастный! Разве ты не ведал о могуществе Руси и лукавстве казанцев? Теперь ты в моих руках, я волен казнить тебя или миловать…
Едигер упал на колени, Иван милостиво простил его.
Сергей, отдохнув, поднялся, оглядел улицу и сказал товарищам:
— Надобно выбираться отсюда. Больно тихо… А ну, как наши войска Казань оставили?
Друзья поспешили к воротам, по мере приближения к которым улицы на глазах оживали: толпы русичей, плененных когда-то и проживших годы в неволе, ликуя, приветствовали царя-освободителя. Никитин скользнул взглядом по толпе и вдруг среди освобожденных пленников увидел знакомое лицо. Решил, что ему приблазнилось: слишком долго думал он о Марьяне и желал встретить ее. Но с затаенной надеждой еще раз поглядел в ту сторону — и всколыхнулась душа: Марьяна, как есть она!
Сергей бросился к давно потерянной суженой, отталкивая всех, кто был на пути, боясь, что видение исчезнет. Подскочил, ни слова не говоря, обнял. Марьяна испуганно рванулась было, но, узнав Сергея и не веря своим глазам, застонала, накрепко прижалась к нему. Вокруг сновали люди, задевали их, говорили, кричали, смеялись. Они не видели никого, будто одни во всем свете остались.
— Я и не ведала, что ты тоже в полон попал да что в Казани…
— Нет-нет, Марьянушка! Никто меня не пленил. Сам я сюда добрался давеча. Прямо из Усолья!
— Усолье наше?.. Я думала, ничегошеньки от него не осталось.
— Стоит Усолье, чего ему сделается. Отстроили наново, и варницы, и церкви, и дворы — ого-го какие! Пуще прежнего Усолье расцвело. Увидишь — не узнаешь.
Оживилась Марьяна, счастливо заулыбалась, сглатывая слезы радости.
— И матушка?.. Батюшка?..
— Померла тетка Акулина, — помрачнел Сергей.
— Татары убили?
— Не так давно померла, от старости. До самой смертушки людей пользовала. Уж плохо видела, по духовитости травы различала, отвары готовила. Так и померла со ступкой в руках. О тебе до последнего часа помнила. Судьбу твою оплакивала, горевала… А Фому — да, татары убили. Когда приехал я в разоренное Усолье, многих убитыми увидал… Фома близ вашего двора лежал, саблей порубленный. Видно, сражался отчаянно. Там возле него татарин с вилами в груди лежал. По всему, Фома его проткнул. И свою смерть тут же встретил. Акулина сама глаза ему закрыла. Похоронила в общей могиле со всеми убитыми… — Он помолчал, вспоминая горестные дни. — А я своего отца и не сыскал. От него лишь пепел остался: в варнице он сгорел. Совсем сгорел, — мрачно повторил Сергей.
Марьяна ласково погладила его опущенную голову. И вдруг, несмотря на печальные вести, ощутила в душе небывалое ликование. Вот он, Сергей, ее давний суженый. Стоят они посередь казанской улицы спустя столько лет после разлуки. Это ли не чудо чудное? Свел их Господь, и дальше будет только хорошее.
— Марьянушка, поедем в Усолье?
— Конечно, поедем, Сергей. Обязательно поедем! Я с тобой хоть на самый край света полечу, а уж домой возвернуться — с превеликой радостью.
Вдруг Марьяна почуяла, что кто-то тянет ее за подол. Она опомнилась, оторвалась от Сергея, взяла сына за руку. У Никитина похолодело в груди. Марьяна понимающе взглянула на него.
— Слишком долго ты шел за мною… Вот… сын мой… Сергей наклонился к мальчонке, обнял его за плечи.
— Как тебя зовут, малец?
— Алейкою, дядька, — бойко ответил тот.
— Во как! Ты по-русски говоришь? — удивился Сергей.
— Говорю. Мамка учила. Я еще много чего знаю. Хочешь, тебя научу? — уставился на него угольками глаз мальчуган.
