Боярин Оболенский меж тем довел правительницу до ее опочивальни. Ночь была темная, безлюдная, а если и таился кто где, так невидимый да неслышимый. И никому в точности не ведомо, что произошло у великой княгини с боярином, однако надолго задержался он в ее покоях, куда изумленные слуги не посмели и глазком заглянуть. Но на другой день приближенные, а за ними и вся Москва, заговорили о сердечном расположении правительницы к князю Телепневу-Оболенскому. Кто-то сам заметил ласковый взгляд да тайное движение, кто-то догадывался, находя подтверждение в молодости, решительности и приятном обличье боярина.
Михаил Глинский, с негодованием отрицавший всякие домыслы, и сам убедился в правдивости слухов. Войдя, по своему обыкновению, внезапно в покой племянницы, он застал Елену в объятиях князя. Они тут же отринулись друг от друга, но необычайно разрумянившееся лицо правительницы и влюбленный взор боярина красноречиво указывали на их отношения. Принявши вид, будто ничего не заметил, Михаил рассудил: «Пущай себе тешатся, лишь бы мне не мешали. Покуда они любятся, землей русской я править стану».
Но вскоре Глинский понял, как он ошибался. Найдя поддержку друг в друге, правительница и старший боярин Думы повели борьбу против опекунского совета, мешавшего им властвовать: собирались тайно, не извещая опекунов, решали государственные дела без их участия. Опекуны сопротивлялись, и более всех — Глинский.
— Елена! Что слышу я! — возмущался он, входя к племяннице. — Со всех сторон только и несется: Оболенский да Оболенский!
— Ну так что?! — насмешливо глянула на него правительница.
— Ты великая княгиня…
— Вот-вот, — перебила она дядю, — коли я великая княгиня, так вольна поступать по своему разумению.
— Елена! Ты высоко сидишь, на виду у всех. Ты должна быть добродетельна, — попытался внушить ей Михаил.
— И это ты?.. Ты говоришь мне о добродетели?! Да мои прегрешения в сравнении с твоими, дядюшка, — так, ребячьи забавы!
— А Бог?! Елена, Господь покарает тебя! — не сдавался Глинский.
— Пред Господом отвечу, не пред тобою, — отмахнулась правительница.
— Василий Иванович с небес взирает на тебя, жену свою неверную… — прибегнул к вескому доводу князь.
— Не поминай Василия Ивановича устами своими нечестивыми!
— Отчего уста мои нечестивы? До сей поры правду сказывал!
— Это ты правду сказывал, дядюшка?! Во всем свою корысть ищешь. Ты изменник ведомый, аль запамятовал, как Василия Ивановича в ино время предавал?
— То по молодости — глуп был. Опосля же верно ему служил. Тебе-то разве изменял? Я супругу твоему Василию Ивановичу в его смертный час клялся беречь тебя и сынов ваших и свято верен сей клятве!
— Ну и береги! — гневно перебила его великая княгиня. — От врагов да злоумышленников сохраняй. А ты чего ж? Ты сам супротив меня?! К ворогам моим да злоязычникам пристал? Слушаешь, чего люди сказывают, а того не ведаешь, что Иван Оболенский мне опора.
— Я твоя опора — не Оболенский! — вскричал Михаил. — Брось его, неужто стыд забыла?
— Все, дядюшка! Сама за себя решаю. Ступай! — правительница властно указала ему на дверь.
— Ну, гляди, Елена! — с угрозой молвил Глинский, сверкнув очами, и вышел.
Великая княгиня тут же повелела призвать к себе Оболенского и поведала ему о разговоре с дядюшкой. Князь, подумав, заключил:
— Знать, худое замыслил Михайло… Упредить его надобно.
— Как же — худое? В сердцах сказал, раскается опосля.
— Нет, душа моя, — Иван приобнял ее. — Глинский — старый лис, он добром от власти не откажется, под твою дуду плясать не станет.
— Но ведь он дядя мой, государю дед… Родная кровь!
— У власти не бывает родных! Вспомни Юрия Дмитровского… Нет, князь Михаил опасен. Неужто ты еще того не уразумела?
— Не знаю… — задумчиво произнесла Елена. — И что же нам делать?
Оболенский согнулся в поклоне.
— Тебе решать, Елена Васильевна. Мой совет — отнять у Глинского волю. Посидит в темнице, подумает. А как милости попросит, можно будет и выпустить.
— Так вот взять да в темницу кинуть? — усомнилась правительница. — А что в вину ему поставить? Не простой дворянин — Дума заступится.
— В Думе я старший боярин, что скажу, то поддержат, — заверил князь.
Елена вспомнила, как совсем недавно такие же слова сказывал ей Глинский про опекунский совет. Вправду, властолюбив дядя непомерно, а ныне еще и обижен ею. Кто ведает, к чему его обида обратит?
— Скажем, будто замыслил Михаил государством овладеть, — предложил Оболенский. — Чай, не слишком ошибемся: изменник знаемый!..
— Не ошибемся… — задумчиво повторила Елена. — Да, ежели дядя почует опасность, он на все решится…
— Доверься мне, Елена Васильевна, я оберегу тебя и государя, — приобнял ее боярин.
Елена молча кивнула.
