— Велю вам препятствий тиуну моему не чинить да усердно помогать в деле казенном. Корму ему, по указу государеву, вполовину моего — наместничьего — на Рождество Христово, на Велик день да на Петров день. Он же не только судить на Усолье станет, а и сбором податей ведать, с вашим старостой вкупе. И с сего году, чего недодали, ему платите. Да сбирать ему с вас, чрез ваших выборных целовальников, судебное, убрусное, лесное да пятно — по старине. Жить он в Усолье будет, для чего ему избу надобно срубить. Ну да об том мы со старостой вашим Клестом порешим. Все, крещены души, я все сказал.
Не сразу пришли в себя усольцы, а как опомнились, возбужденно загомонили. Вон чего! Аверьян Приходец, их веселый сказочник да заводила, — тиун княжий. Чудеса! Живой, слава Богу, не соврал об том Фомка. Из толпы приветливо закричали:
— Здрав буди, Аверьян! Как мы об тебе тосковали!
Да отчего-то глядит хмуро, не улыбается тиун… Сняв шапку, низко поклонился он на три стороны.
— Ну, здравствуйте, усольцы… Не чаял я свидеться с вами, да Господь Бог сызнова меня к вам привел: волею князя над вами поставлен. Обещаю судить по правде, напраслину не наводить, зла не творить, не корыстоваться. Но и вы мне не препятствуйте, живите по совести, долгов не копите, подати в срок платите — и не станет меж нами вражды. О былом чего поминать? Того Аверьяна уж нету. Забудьте о нем! Упреждаю вас загодя: на свирельке играть да сказки сказывать не стану, другой я ныне. И коли неправду сведаю, не обессудьте, — накажу. Ныне я князю слуга, вам всем судья. Дружка своего во мне не ищите… Господь даст, ладно жить станем.
— Поживем — увидим! — прокричали из притихшей толпы.
Никита зло взбежал на крыльцо, широкими шагами вошел в светлицу. Тяжело дыша, шлепнулся на лавку возле Ульяны, штопавшей Сережкины портки. Она удивленно посмотрела на мужа: лицо багровое, ноздри раздуваются — знать, великая злость душит его.
— Чего стряслось, Никита? — встревоженно осведомилась жена.
— Чего?! Да уж стряслось! — он рванул ворот рубахи, хватил кулаком о лавку.
— Никита…
— Чего — Никита?! Дождалась-таки! Знамо, к тебе приехал!
— Кто приехал? — Ульяна выглянула в окно. — Нету никого…
— Али дурочка?.. Аверьян твой, друг сердешной, возвернулся. Бог, сказывает, привел. Волею князя, сказывает!..
— Как… возвернулся?.. — Ульяна побледнела, отложила шитье.
— Ну? — Никита выжидающе уставился на нее. — Щас побежишь али темноты дождешься?
— Да что ты молвишь, Никита!.. Мужняя я…
— Ой-ой-ой… Мужней-то оно сподручнее. А, Ульяна? Девкою была — грешила. А мужней-то — чего ж? Грех-то прикроется…
Ульяна вскинула голову, гневно глянула на него.
— Тебе, Никита, меня не в чем винить. Когда женился, ведал про то. Сам отступиться не желал. Нас с Аверьяном разлучил — на себя и ярись. Я с тех пор никого не привечала, не грешна!
— Не грешна, — передразнил Никита, зло поворотился и вышел в сени.
Ульяна ошеломленно обдумывала весть: Аверьян возвернулся, он тут, в Усолье, его можно увидеть!.. Не чаяла она, не ведала. Сколь уж лет минуло… Ульяна вдруг встрепенулась, достала из укладки глядельце, когда-то подаренное Аверьяном, с тревогою всмотрелась в него: лицо осунулось, румянца как и не было, взор усталый, тени под глазами, у рта пролегли горькие складки. Постарела… Не признает, поди, Аверьян, говорить не пожелает. Ох… Да оно и к лучшему, не искуситься бы. И отчего у нее такая злая судьба — разлучась с милым, с постылым жить? Все не в радость…
— Матушка! — вбежал запыхавшийся Сережка. — Я князя видал! На торгу.
— Какого князя? — не враз пришла в себя Ульяна.
— Ну, князя нашего… наместника, — переведя дух, пояснил сын.
— А-а, наместника… Ну и чего он, князь-то?
— Он на торг всех созвал, речь держал.
— Об чем речь?
— Об том, как судить всех станут. Он у нас в Усолье слугу своего оставит… как его?., ну… он судить будет…
— Слугу-то, часом, не Аверьяном кличут? — насторожилась Ульяна.
— Как кличут, не ведаю. Мы с Мишкой мало слушали, нас тетка Софья пирогами угощала, а когда Мишка чавкает — ничего не слыхать.
— Много ль вы пирогов у бедной Софьицы спороли? — всплеснула руками Ульяна. — Небось весь лоток?
— Не, там осталось еще. Пироги-то у нее вкусные!
— Сходи денежку ей снеси. На-ка вот…
— Матушка, она ить угощала! — возмутился Сережка.
— Сынок, они с Дашуткою с тех пирогов живут: за сколь продаст, тем и кормятся. Снеси.
— Ладно, только лук положу.
— Стрелял?
— Ну да! Уж получаться стало, да Мишка под руку ныл… Ой! Матушка! Мы ж с Мишкой колдуна видали! Он из чащобы прямо на нас вышел…
— Как колдуна?! — испуганно перекрестилась Ульяна.
— И вовсе он не страшный. Я с ним говорил, а Мишка забоялся. Он молвил, колдун-то, будто дорожка моя к нему лежит. И ведает, как зовут меня… А после пропал: шаг сделал — и нету его! Чудно!
— Ох, Сереженька, не ходил бы ты один-то по лесу! Мал еще…
— Я ж не один — с Мишкой!
— Хорош защитник! А ну как колдун унес бы вас?
— Не, он добрый…
— Какой же он добрый, ежели колдун? Ну, ступай, да малых — Верочку с Алешкой — погляди, чего-то давно их не видать.
— В песке они возятся, у воды.
