— Не мал! — стоял на своем отец. — Осьмой уж год пошел. Меня родитель пораньше приучать начал… Пускай постигает ремесло — меня заменит, как пора приспеет. Да не страшись за него, Ульяна, не целый день там будет, понемногу учиться станет. Дружки вон его, Андрей Клестов да Елисейка Александров, давно уж на промыслах.
— Они-то, чай, постарше… А нельзя его у колодца на рассоле поставить? Все полегче.
— Ничуть не полегче, то видимость одна. У водоливов, ведаешь ли, к вечеру руки ровно плети обвисают. Он и у колодца на рассоле постоит, и в варнице. А скоро новую трубу ладить станем, землю дырявить, тоже узнает, как это делается. Всему научу…
Вечером Сережка на улицу не пошел. Залез на печь, полежал, покрутился. Малые давно уж сопели, а у него сна не было: как же — работать станет, ровно большой. Не проспать бы! Ну, чай, отец-то разбудит. Не заметил Сережка, как забылся. Снилось ему, будто снег падает на Усолье, заметает все кругом. И будто бегут они с Марьянкою по тому снегу, по колено проваливаются. И вдруг Марьянка лизнула снег да закричала восторженно:
— Соль! Соль! Снег в соль обратился!
Пробудился Сережка затемно. Прислушался: тихо. Знать, рано еще? Он пошлепал к окну: звезды погасли, бледная луна спряталась за облаком. Зевая, появился Никита. Увидев сына, одобрительно похлопал его по плечу.
— Молодец! Не проспал. Пошли, брат, в поварню, поедим.
Чуть погодя отец с сыном уже шагали по росной траве. Просыпалось Усолье: наперебой кричали петухи, мычали коровы, собираемые в стадо пастухом Васяткой. Он важно поднимал бич и лихо щелкал им. Завидев Сережку, Васятка крикнул ему:
— Айда со мною!
В другой бы раз Сережка с радостью побежал на выгон, а теперь степенно ответил:
— Не могу. На промысел иду работать.
— В варнице? — завистливо спросил пастух.
— В варнице, — кивнул Сережка и поспешил за отцом.
На мосту их встретил встревоженный варничный приказчик Никиты Леонтий Рукавишников, заполошно вскричал:
— Никита Кузьмич, Аверьян на промысле!
— Уже? Чего ему надобно в такую рань? — обеспокоился Никита.
— Соль считают в варнице.
— На что ему соль считать?
— Сказывают, сбирать станут с готовой соли, а не с числа варниц!..
— Чего?! — разгневался Никита. — Как так — с готовой соли?! Ишь, удумал! Один он там?
— С ним Степан Клест да двое поплечников, что из Чердыни с ним приехали.
— Варю-то закончили?
— Остатнее на полати закинули.
— Ну, так чего ты, Левонтий, суетишься? Там-то вовсе мало. Пущай считают готовую, — Никита пошагал дальше.
— Ты, знать, Никита Кузьмич, запамятовал, — догнал его Рукавишников, — Аверьян сам в варнице работал. Он ведает, что соль с полатей не раз за варю убирается. Не проведешь его!.. Да Клест ему подскажет, коли тот чего сам не уразумеет.
— Клест, сказываешь? — задумался Никита. — Нет, Клест не выдаст.
— Ну а ежели в анбар наведаются, чего тогда делать станем?
— Анбары-то заперты?
— Заперты. А открыть велит?
— А еще чего велит? Я покуда на своем промысле хозяин! Ни к кому более не пошел, сразу ко мне, не успел приехать. Ну да я с ним сведаюсь! — Никита решительно рубанул рукой и направился на промысел, бросив на ходу сыну: — Ступай домой! Не до тебя ныне. После учиться станешь.
Сережка поглядел вслед отцу и весело побежал к пастуху.
Разозленный Никита быстро вошел в варницу. У цырена стояли работные — вспотевшие, полураздетые. Среди них опрятной одеждой выделялись несколько человек: Аверьян со своими бережатыми, староста Степан Клест да дьячок Дионисий. Никита, помедлив, перевел дух и приблизился к Аверьяну.
— Ты чего сюда заявился? Места те в Усолье нету, все на моем пути становишься?!
Братья Могильниковы молча выступили вперед, загородили собою тиуна. Но тот, отодвинув их, ответил Никите:
— Не горячись, тут и без того жарко. Мы всю слободу считаем, чтобы корма да подати по совести расписать.
— А то до тебя и не сбирали? Чай, мы и без написанного не путались.
— Сбирали, да на авось: никто толком не ведал, у кого из вас сколько чего родится.
— А ты, знать, сочтешь? — зло сощурившись, воззрился на тиуна Никита.
— Сочту…
— Чего ж ты меня одного считаешь? А других?
— С тебя начали, Никита… Не ярись. После всех сочтем.
— Почто мне такая честь?
— Ты самый богатый в Усолье. С кого и начинать, как не с тебя?
— Начали-то без меня!.. Ежели ты мне лишку припишешь? Не верю я тебе!
— А ты сам погляди. Дионисий, покажи запись-то. Гляди, Никита. Грамоту разумеешь?
— Не хуже тебя, чай, — солевар зло уставился в бумагу. — Это чего? «Цырен пуст… На полатях сапец соли…» Где ж вы столько-то углядели?!
— Али не согласен с тем? Что ж, сочтем, когда выгребать станут, — молвил Аверьян. — Давай-ка, покуда сохнет, в анбарах поглядим.
— А в анбарах-то чего? Так, малость, после покосу сваренная.
— Вот и поглядим, сколь там стало после покосу.
Вышли на воздух. Никита не спешил к амбарам.
— Погоди-ка, Аверьян. Ты неправду творишь! Доныне подати сбирали с варницы, а не с готовой соли. Не считали, сколь вываривалось — хоть один мех, хоть сто.
— Вот в том и неправда! У тебя с варницы, конечно, сто. А у другого, хоть вон у Андрея Беспалова, знать, один мех-то?
