Следующие дни тиун провел в заботах о строительстве своей избы. Место выбрали на окраине Усолья, у дороги в Камскую сторону, чуть не возле ворот: невелика слобода, почти сплошь застроена — не разбежишься. Не почетно место, да Аверьяну оно в самый раз — подалее от Ульяны. Вокруг избы обнесли небольшой двор с хлевом, огород тиуну не полагался. Изба получилась не шибко просторной, зато своя. У него сроду своего дома-то не было. Ну может, во младенчестве, так он того не помнит… Перевезя своих Анну с Андреем из Чердыни со всею утварью да живностью, Аверьян погрузился в дела служебные.
Клест привел в сборную избу церковного дьячка Дионисия.
— Вот, Аверьян, ты сказывал, человек тебе надобен, грамоту разумеющий. Лучше Дионисия, почитай, во всем Усолье не сыщешь.
Тиун взял свиток, подал дьячку:
— На, прочти…
Тот примял бородку, поднес бумагу к свету да бойко, нараспев, начал читать. Аверьян, одобрительно кивнув головой, прервал дьячка:
— Довольно… Беру тебя, Дионисий. Назавтра обедню отстоим: в Господень праздник грех работать, — а после за счет примемся. Сюда, в избу сборную, все с самого ранья и придете. — Тиун оглядел своих сотоварищей: братьев Могильниковых, старосту Клеста, дьячка — и заключил: — Считать слободу будем.
— Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Миром Господу помо-о-олимся!.. — возгласил поп Иона.
Солнце заглядывало в узкие окна, еще недавно затянутые пузырями, а ныне заставленные слюдой: для храма своего солевары ничего не жалели. Яркие лучи озаряли древние образа, ложились на брусяные стены, на усольцев в нарядных одеждах. Праздничную службу никто не пропускал, народу в церкви собралось много: бабы в расшитых киках и добрых душегреях; девки в наголовниках с накосниками, низанными мелким речным жемчугом; мужики в чистых вышитых рубахах… Опрятные детишки стояли чинно со своими родителями.
Марьянка весело глядела на образа. Ей нравилось ходить в церковь: здесь всегда светло от множества лампад да свечей и сладко пахнет ладаном. Люди тут тихие, спокойные, даже матушка Акулина не кричит на батюшку, а, осеняя себя крестом и кланяясь низко, лишь косится на него да вздыхает. А поют как ладно! Век бы слушала!
Мишке страсть хотелось почесать в носу. Он занес было руку, как для крестного знамения, тут же потянулся пальцем в нос и заработал легкий шлепок. Зуд в носу прошел. Мишка перекрестился с поклоном, поглядел по сторонам. Все крестились, кланялись, вторили хору да попу Ионе.
Вон Степан Клест истово поклоны кладет да сына своего Андрейку подтыкает. Тетка Софья-пирожница с Дашуткою стоят, низко кланяются обе. А вон Сережка с Алешкой да Верочкой возле своих отца-матери. Прилежно осеняет себя дружок, но стоит как-то боком. Хотел было Мишка к Марьянке оборотиться, да крепкую оплеуху получил и тут же принялся усердно молиться, вперившись взглядом в образ Создателя.
Сережка не сводит взгляда, сильно скосившись, с Марьянки: она такая радостная, вся будто светится изнутри. Глаза заболели, и Сережка встал боком. Мать несколько раз чуть слышно шептала:
— Не егози…
Да сама Ульяна тоже косила взглядом: в начальном ряду, чуть впереди, стоял Аверьян. Впервые за столько лет увидела его, и сердце сладко защемило: Ульяна узнавала и не узнавала любимого. Угрюм Аверьян, глядит прямо пред собою, кладет крест размашисто, кланяется резко. Заметил ли ее? Не похоже на то. Может, вовсе забыл об ней? Не желает вспоминать… Неужто и не поглядит? Рядом с ним баба с младенцем на руках, жена его. Некрасива, худа слишком — тела вовсе нет, одни кости; лицо нездоровое, желтое какое-то. Разве мог Аверьян такую полюбить? Поглядел бы на нее, на Ульяну свою. Мочи нет, взор сам его ищет…
Ульяна покосилась на мужа: крепок, статен, собою доволен. Чего ей еще? Любая бы за счастье с ним жить посчитала… Надо было Аверьяну приехать, смутить ее!.. Ну да Бог даст, не признает. Забыл бы уж, вправду… Да как им жить-то в слободе одной? Усолье малое, все рядом ходят, скоро ли, долго ли — столкнутся нос к носу. Что же будет тогда?..
Открылись царские врата. Хор запел «Херувимскую».
— Что же будет-то? Ох, оборони, Господи! Вразуми, Матерь Божия! — одними устами прошептала Ульяна.
— Пора, Сергей, тебе делу учиться, — отложив ложку, заявил Никита.
Сережка насторожился и, наскоро прожевавшись, спросил:
— Какому делу, батюшка?
— Одно у нас дело, сынок, — соль варить. Завтра поутру на промысел пойдем, готовься.
— И я! И я!.. — закричали Алешка с Верочкой.
Ульяна воспротивилась:
— Что ты, Никита, мал он еще! Там дух тяжелый, угарный да жаркий — спалит он себе дыхание!..
