— То не моя вина, рассол один берем.
— Чудно как-то. Или ты слово тайное ведаешь да с нечистым знаешься, Никита Кузьмич? Отчего это у тебя соли больше всех выходит? Отворяйте, что ль, — указал Аверьян на амбарный замок.
Рукавишников поглядел на хозяина, Никита неохотно кивнул. Зашли в амбар и, стоя в узком проходе между закромов, постучали в тесовую стену с одной стороны, после — с другой. По звуку — глухому, плотному — вызнали, что они засыпаны больше чем наполовину.
— Ого! — подивился Аверьян. — И это после покосу?! Знать, варей пяток прошло? Видно, хорош рассол-то? Вот и рассуди, Никита: с твоих варниц столько соли, а у других, я чай, вдесятеро меньше, а платить вам с варниц поровну. И где тут правда? С выварки надобно платить, а не с варницы.
— Не тобою положено — не тебе и рушить, — хмуро пробурчал Никита. — Я наместнику попечалуюсь на твое самоуправство.
— Печалься. Князь давно уж хотел варницы на статьи разложить — по готовой соли-то. Ты что ж, мыслишь, будто я своею волею, без его на то дозволения, это делаю?
— Здесь соль не моя, — угрюмо молвил Никита, показав на один закром.
— В твоем анбаре да не твоя? Чья же?
— То другие варщики ко мне напросились.
— У них, знать, своих анбаров-то нету?
— Попросили — я и пустил. В другом анбаре вся моя соль, там поменьше. Пошли, что ль, глядеть?
— Не лукавь, Никита. Мыслишь, неведомо мне, что ты другим в долг даешь, а после все к себе с должников подбираешь? Ты и варницы свои так-то получил.
— Ишь ты, какой ведун объявился! Вот эту я сам построил.
— А другие две?
— Купил у прежних хозяев, у Луки Бубегова да Михайлы Шевеля.
— Ты ж сперва заморочил их, а потом заставил варницы продать.
— Они, чай, печалились тебе?
— Они-то молчат, да у меня самого глаза да уши есть. Не забывай, что я о ту пору сам в Усолье был, — напомнил Аверьян.
— Забудешь, как же! И чего ты всюду лезешь? Нету от тебя спокою. Неужто у наместника кого другого не нашлось тиуном на Усолье посадить?! — досадливо воскликнул солевар. — Считай уж! Открой ему другой анбар, — велел он приказчику. — Учти, Аверьян, в том анбаре соль со всех моих варниц. Не шибко-то и много.
Поворотившись, Никита только теперь обратил внимание на работных, высыпавших из варницы.
— А вы чего тут? Ступайте цырен чистить. Варю начинать надобно! Сколь времени потеряли!..
Без малого неделю шли дожди. Наконец установилась ясная погода. Еще чрез пару дней, когда вода в Усолке очистилась, слободские бабы занялись стиркой, взбивая речную воду в белую пену. Немало собралось их на мостках, вдававшихся в реку: над Усолкой стоял неумолчный гомон.
Акулина с силой шлепала вальком по Фомкиной рубахе, да так, что брызги летели во все стороны, и ворчала:
— И где Фома так изгваздался? У, ирод…
— А ты песочком, песочком, — советовали бабы.
— Да я уж пыталась… Нешто еще?
— А у моего все портки в смоле!
— Ты прожарь их иль на лед кинь. Ледник-то не подтаял?
— А чего ему сделается? Давеча Мишка голову разбил, так лед прикладывала.
На некоторое время бабы умолкли, сосредоточенно оттирая и шоркая грязное белье.
— Акулина, у Петра моего волос редеть стал, так чего делать-то? — между делом спросила одна.
— Будет у тя муж плешивый, — хохотали бабы. — Все легче голову-то мыть!
Акулина, яростно натирая песком рубаху Фомки, ответила не сразу:
— Ты, Стеша, возьми соли да голову ему мажь.
— Нешто поможет? — усомнилась Степанида. — Он и так целыми днями в соли: в варнице-то, чай, шибко солоно.
— Он без колпака работает?
— В колпаке…
— Ну, а я чего сказываю? В самую голову тереть надобно… Теплою водою смочи проплешину, бери соль горстями да втирай-втирай.
— Во-во, втирай, чай, остатнее сойдет, — усомнилась Алена Власова.
Акулина исподлобья глянула на нее, поджала уста:
— Меня спросили — я ответила. Дальше сами мыслите, чего вам надобно…
— Акулина, — подала голос другая, — ты б зашла поглядеть, чего-то Васятка весь чирьями изошел.
— И мой Карпуша…
— Зайду, — примирительно пообещала повитуха.
— Ой, бабоньки, жара-то какая! Купаться хочется… — расправив спину, потянулась Степанида.
— Иди купайся. Дела те более нету?
— Ой, Стеша, нешто опосля Ильи-то?! Листья уж желтеют. Утащит тебя водяной, и будешь у него в омуте щи варить.
— Чего вы? Так я, только помыслила… — Степанида огляделась. — Смотрите-ка, Ульяна идет! Ровно в воду опущенная…
— То она по Аверьяну страдает. Видали, каков молодец стал? Не нашим чета, с самим наместником знается! Государя зрел!
— Цыть вы, сороки! — грозно прикрикнула на баб Акулина. — Выдумываете, чего нету! У него своя семья, у нее своя. Не наговаривайте напраслину.
— Какая у него семья? Анна-то супротив Ульяны — так, кочерыжка.
Ульяна подошла ближе, поклонилась всем разом.
— Бог в помочь, бабоньки.
— Спасибо, Ульяна.
— Акулина, за тобою я. Верочка занемогла. Я к вам заходила, Фома сказал, на реке ты. Приди, погляди, чего с нею.
— Погляжу. Закончу тут вот — немного осталось — и погляжу. А ты чего сама-то пришла? Данилу бы послала.
— Данила с Никитой уехал.
— Далеко ль?
— В Чердынь к наместнику. Ну, так я жду тебя? Ты уж поспеши, Христа ради.
