Семен погладил ее по голове, коснулся щеки: впервой он был рядом с ней, так близко. Чудо как хороша Ульяна! Уродится же этакая баба и достанется не ему: лучшие мужи разум теряют. Никита уж сколь лет живет с нею, а все очей не сводит. Аверьян забыть не может — вон какую власть взял, а с нею кроток да ласков.
— У-у, распутница! Прощения захотела! Замолить чаешь! Ну, лежи-лежи… — зло ступая на полную ногу, Семен вышел из церкви.
Очнувшись, Ульяна огляделась — она все еще в храме. Вспомнила слова Господа, посмотрела на Бога-отца. Полно, уж он ли молвил? Да, взгляд его, показалось, стал еще суровее, и Ульяна прочла в нем приговор себе. Тяжело вздохнув, она поднялась с колен и, понурив голову, поплелась к реке.
Усолка, широко разлившись, гудела от полой воды. На другой, низинной стороне река притопила варницы, подбиралась к амбарам. Мужики, пытаясь спасти соль, сновали туда-сюда. «Будто муравьи», — подумалось Ульяне. Она постояла в нерешительности на берегу, глядя, как споро бежит вода, несет всякий сор: ветки, прошлогодние листья, щепочки.
«На что я здесь? Чего делаю?.. Вода студеная, неласковая, да глубоко, знать, ныне-то… Боязно… А как же Алешенька?.. Зимою да под лед…» И почудилось ей в мутной воде лицо сына: он беззвучно шевелил бескровными губами, будто звал ее. Ульяна прошептала:
— Алешенька, сынок, иду к тебе… — подняла голову к небесам, перекрестилась. — Прости, Господи! — и кинулась в холодную воду.
Семен не враз отыскал Никиту среди суетившихся мужиков: спрашивал то одного, то другого, его отсылали дальше. Наконец корчмарь увидел солевара. Тот шел, сгибаясь под тяжестью огромного меха с солью. Хрипло дыша, побагровев, Никита шагал, насколько мог, споро. «Ну и силища!» — невольно восхитился Семен, поспешив к нему.
— Никита Кузьмич! Никита Кузьмич! Перемолвиться бы…
— Недосуг молвить…
— Никита Кузьмич, я об Ульяне…
— Семен, уйди от греха! Не до тебя ныне!
— Ну как знаешь, — корчмарь хитро усмехнулся и поворотился было уйти, да напоследок бросил: — Я ведь об ней да Аверьяне сказать хотел. Ну, ежели тебе недосуг…
— Постой! Ну, сказывай, коли правда. А ежели навет — берегись!
— Что ты, что ты, Никита Кузьмич! Я ведь токо правду! Святую правду! Вот те крест!
— Ты не останавливайся, возле иди, — велел солевар. — У меня на хребте, чай, не вязанка дров — потяжелее ноша… Ну, сказывай…
Корчмарь, семеня рядом с Никитой, наклоняясь к самому его уху, начал было вполголоса:
— Ведомо мне…
— Погоди-ка, — оборвал его Никита, увидев на другом берегу одиноко стоящую бабу. — Ульяна?
Семен пригляделся.
— Она…
— Чего она стоит там, а? — насторожился солевар.
— Знать, сигануть замыслила?..
— Чего?! — Никита скинул мех с солью на мокрую землю и заполошно побежал к реке. — Ульяна! Погоди! Ульяна-а!
Она не слышала мужа, перекрестилась да шагнула вперед.
— Не-е-т!.. — взревел Никита и с разбегу кинулся следом.
Холодная вода обожгла его. Едва справляясь с течением, Никита поплыл наискось к месту, где только что была голова жены. Он нырнул в мутную глубину… Еще… еще… Наконец нащупал тело, ухватил за шабур, потянул вверх. Его била дрожь, дыхания не хватало. «Ульяна… Ульянушка!..» Никита выволок тело жены на берег, упал рядом. Подскочившие работные попытались привести утопленницу в чувство.
Никита отдышался, растолкал всех и, став на колени возле Ульяны, приподнял ее. Голова жены безвольно откинулась, тяжелые, темные от воды волосы упали до земли.
— Ульяна… Ульянушка!.. Что же ты… что ты…
Никита силился расшевелить ее. По щекам его текли слезы, смешиваясь с речной водой, капали с бороды. Работные молча стояли вокруг. Семен-корчмарь удрученно качал головой. Никита, поискав взглядом, позвал:
— Левонтий!
— Тута я, — выступил вперед приказчик.
— Вы соль-то выносите, не мешкайте. Анбары вот-вот зальет. А я… вот… вишь… Пойду я… — он встал, подхватил тело жены и побрел к мосту.
— Налей-ка мне еще, Семен, да поболее… Не берет ныне зелье меня… Не пробирает! Забыться хочу, да не могу… — Никита горестно уронил голову на руки.
Мужики поглядывали на него с сочувствием, но близко не подходили, ожидали, покуда сам позовет. А Никита не замечал никого, сидел за столом с корчмарем, говорил с ним, да не видел и его. Мнилось ему лицо Ульяны, стояло перед глазами — хоть закрой их, хоть открой. Вот она, рядом… А руку протянешь — пусто. Как же так? Неужто никогда более не увидит он ее лицо — живое? Никогда не обнимет, не приласкает жену? За что она так-то? Его одного оставила, детишек осиротила…
— Семен, не желает ее Иона-то отпевать, — пожаловался Никита. — Молвит, нельзя… С собою, мол, порешила… Ты ведь видал, Семен, скажи, будто нечаянно она скользнула в реку-то.
— Как же я скажу? — испугался корчмарь. — Она ведь… сама… а, Никита Кузьмич?..
— Ведаю, что сама! — кивнул головой солевар. — Ты скажи, чего прошу!
— Не могу, Никита Кузьмич, не могу… — отказался корчмарь. — Что ты!.. Господа обманывать…
Помолчали. Семен сокрушенно вздыхал и все подливал да подливал в чарку солевара.
