— Ты как… сведал?.. — из багрового он враз сделался бледным. — Неправда это! Разбойники их порешили! Разбойники… И меня едва не прикончили!..
— Знамо, что разбойники, — кивнул Аверьян. — Только мне-то не бреши! Я ведаю!
Никита устало опустился на лавку, ссутулив плечи, понурил голову.
— Не можешь ты ведать… Давно то было. И далеко отсели… Я о ту пору молодой был, горячий…
— И ныне, знать, не остыл, — буркнул Аверьян.
Не слыша его, Никита продолжал:
— Я ведь только женился о ту пору… Мыслил, заживу с молодою женою…
Неожиданно для себя он все поведал тиуну. Аверьян молча слушал и удивился, когда понял, что сочувствует сопернику.
— Продал я промысел на Вычегде да сюда подался, — завершил Никита свой рассказ.
— Не покаялся? — спросил Аверьян.
— Нет! Коли б еще случилось, сызнова бы убил!
— Баба молодая да брат все-таки, родной…
— После содеянного уж не брат! — отрезал Никита.
Аверьян внимательно поглядел на него и после недолгого молчания предложил:
— Ну, теперь об Ульяне расскажи…
— Чего рассказать-то?!
— Как ее порешил…
— Чего?! — Никита вновь сжал кулаки, тяжело засопел: — Ульяну я пальцем не тронул!
— Не верю! Ты мне только что поведал, как жену убил за любодеяние… Ульяна тоже согрешила — со мною. Ты ж, сам признал, сведал о том! Вот и убил ее…
— Ульяну я любил шибко… Я бы глотку перегрыз всякому, кто обидит ее!
— А как же, узнал об нас да сдержался? — с сомнением поглядел на него тиун. — Неужто и не молвил ей ничего?
— Узнал… — кивнул Никита, — узнал, да поздно: она уж с собою порешила… Я давеча в корчме сидел, там и узнал.
— Семен? — спросил Аверьян, зная ответ.
— Он… — кивнул Никита.
Оба помолчали, вздыхая; каждый понимал горе другого. Тиун заговорил первым:
— Ну и почто явился? Убить меня? Убивай… Я без нее уж и так мертвец. Без Ульяны жить не смогу…
Никита не отозвался.
— Судить станешь? — продолжал Аверьян. — На что? Я уж сам себя осудил. Не твоя об том забота… Я, может, поболе твоего Ульяну любил!.. И вину свою разумею.
— Хороший ты мужик, Аверьян, — вдруг выдохнул Никита. — Вот сведал об вас с Ульяною, а сердца на тебя не держу. Отчего так-то? — он удивленно посмотрел на тиуна.
Тот не ответил, уставился в бревенчатую стену: не понять, слышит — нет.
— И чего мы с тобою собачились? Ведь поплечниками могли бы стать. Ан нет… горе только и помирило. Ты не думай, зла я на тебя не держу. Ульяна за меня неволею пошла. Про то ведал, да не смог удержаться, надеялся, что слюбится. Не вышло… Прав ты: я ее сгубил. Я!
Аверьян несогласно затряс головой.
— Не ты — я виноватый, мне и отвечать пред Господом за душу ее загубленную. Я!.. Я!.. — он исступленно ударил себя кулаком в грудь.
Язычок свечи колыхнулся, по стенам заметались неровные тени. Никита вперился в тиуна долгим взглядом, после молча махнул рукой и вышел вон. Аверьян, не замечая того, что остался один, продолжал твердить:
— Я… я… я…
Потом умолк, напряженно мысля о чем-то, схватил бочонок и выпил оставшийся полугар. С силой отшвырнув пустую посудину, так, что она, ударившись о стену, разбилась вдребезги, Аверьян сжал кулаки, задрал голову кверху и неистово возопил:
— Ульяна-а-а!..
Дикий вопль всполошил все Усолье: залаяли собаки, люди принялись испуганно креститься, воротники настороженно переглянулись. Андрейка вскочил, вглядываясь в полумрак.
— Чего это — человек ли, зверь?
— Человек, похоже…
— Может, помочь кому надобно?
Они прислушались. Вопль не повторился, и собаки, побрехав, затихли.
— Пойду я, — несмело поворотился Андрейка.
— Ты, малец, сторожко ступай. Неспокойно, вишь, ныне в Усолье-то, — напутствовали его мужики.
— Ага, — согласно откликнулся тот.
Пока караульщики были в виду, Андрейка шагал неспешно. Но едва свернул за угол, как припустил по темной улице, оскальзываясь босыми ногами в навозных лепешках. Запнулся, чуть не упал и остановился, тяжело дыша. Прислушался: тихо… Андрейка огляделся, пытаясь уразуметь, где он. Невдалеке дымились варницы — в небо уходили белые столбы. Малец устало прислонился к забору да повалился вместе с доской. Дырявый тын — похоже, избушка вдовы Степанихи; чуть подалее — изба сборная; завернешь за нее, а там рукою подать — его дом родной.
Андрейка собрался было бежать дальше, да вдруг услышал плеск воды и рык нечеловечий. Страх обуял его с новой силою, он присел, испуганно крестясь, и затих.
Никита, выйдя от Аверьяна, постоял на крыльце. Услышав вопль тиуна, солевар оглянулся на дверь, поразмыслил: не вернуться ли? — но мотнул головой и, тяжело ступая, сошел с крыльца, присел на нижнюю ступеньку. Куда идти? Домой? На что? Ульяна там неживая, не нужна ему такая-то. Детишек к себе Акулина увела. Плачут, поди, детишки-то?.. Да не утешитель им ныне отец, самого бы кто утешил…
Чего делать-то? Похоронить жену надобно. Да Иона отпевать не желает — не даст у церкви положить. Где ж ее хоронить-то? Неужто у дороги, как безродную нищенку? Надобно попа уговорить, посулить ему чего ни-то. Ох, грехи… Никита вздохнул, кряхтя, поднялся.
