— Да, Никита Кузьмич, потерял ты жену… Такую бабу потерял! — корчмарь всхлипнул и вытерся рукавом. — А все он, Аверьян треклятый!
— Чего Аверьян? — насторожился Никита. — Чего ты давеча молвил об них? Ну-ка, сказывай!
— Дык… Аверьян ее с пути сбил…
— Ну… далее сказывай…
— Во грех ввел, в соблазн…
— Чего?! — Никита яростно схватил корчмаря за грудки. — Кого во грех ввел?
— Ульяну твою, — освобождаясь от его хватки, пробормотал Семен. — Ты, знать, не ведал? Слюбились они… Ульяна к тиуну в избу бегала…
— Брешешь! Не было того!
— Вот те крест! — Туманны усердно перекрестился.
Никита помолчал, выпил чарку взахлеб, отерся, спросил коротко:
— Когда?
— По зиме еще, до того, как корма наместник поднял, — торопливо начал разъяснять Семен.
— Ты как сведал? Возле, что ль, стоял? — горько усмехнулся Никита.
— Видал, как она от него вышла. Аверьян меня за молчание пожаловать сулил…
— Чего ж ты не смолчал? Теперь не пожалует…
— Дык и не пожаловал! Вовсе замечать перестал!
Солевар пьяно прищурился.
— А не брешешь, Семен? Может, оговорить Аверьяна замыслил? Ведаю, сам ты к Ульяне подбирался, еще когда в девках была.
— Да что ты, Никита Кузьмич! — замахал руками корчмарь. — Я ж пред образами побожился!
Никита сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— И чего, раз у них было, иль еще видал?
— Не видал более, брехать не стану, — заверил корчмарь, да вдруг осекся, призадумался. — Погоди-ка… Ведь еще было! Тенями по Усолью бегали. Они это были! Я теперича токо уразумел! Уж и позабыл об том… Баба на двор к тебе заскочила, а мужик к Аверьянову двору пошел. Они, точно они…
— Когда то было? — насторожился Никита.
— Счас, погоди… Дык когда… На другую ночь после Крещенья и было.
— После Крещения?.. Брешешь! — уличил солевар. — Она у Акулины была, сама сказывала!
— А ты сведай, так ли, нет… — посоветовал Туманин.
— Сведаю! — твердо пообещал Никита.
— Ну, может, про Крещенье и ошибся я, — пошел на попятную корчмарь. — А об другом — правда: сам видал, как она от Аверьяна выходила.
— Так вот об каком грехе толковала! — уразумел Никита.
— Ульяна-то от того греха с собою и порешила… — подтвердил корчмарь.
Солевар вдруг поднялся, шатаясь, направился к двери.
— Эй, Никита Кузьмич, — позвал его Семен. — Куда ты? Еле на ногах стоишь! — но тот его не услышал, и Туманин махнул рукой: — А-а… Ступай!.. Перебейте друг друга. Туда вам всем дорога!..
Аверьян будто оцепенел от горя, как сведал о смерти Ульяны. Пусто в груди стало, ровно сердце вынули, в очах потемнело. Он сидел в сборной избе, обхватив голову, и, невидяще уставясь в стену, беззвучно шевелил губами. Временами он звал Ульяну, и мнилось ему, будто отвечала она.
— Ульянушка, родная… Лада моя… Нехорошо все вышло у нас, неладно случилось… Что мне без тебя делать-то? Как жить, коли жизнь не мила? За тобою в Усолку сигануть, покуда не обмелела? Иль головою в петлю?.. Ох, тошно… тошно…
Никто не заходил к тиуну, не мешал, оставив наедине с его горем. Напиться бы, да сил нету подняться, в корчму пойти…
На дворе послышались конский топот, бодрые голоса. Аверьян медленно перевел взгляд на дверь. Заскрипев, она отворилась, вошли два дюжих молодца, радостно кинулись было к тиуну.
— Аверьян! Воротились мы! Здравствуй…
Он не враз признал братьев Могильниковых, а узнав, не принялся расспрашивать, как того ожидали они. Братья удивленно переглянулись.
— Аверьян! Чего с тобою? Могильниковы мы, поплечники твои… — напомнил старший брат.
— По осени ты нас в Соль Вычегодскую отослал. Воротились мы, сведали об Никите-солеваре, как ты велел, — добавил младший.
— Ну!.. Аверьян! Чутье тебе верно подсказало: неладно с Никитою. Там, слышь-ка, у него семья была — жена молодая да брат-вдовец. Побили их, сказывают, разбойники, и Никите досталось… Только мы, порасспросив тамошних жителей, помыслили: сам Никита их порешил. Соседи сказывали, будто брат с его бабою слюбился. Мол, сами то зрели. Видать, Никита застал их, ну и… Слышь ли, Аверьян?..
Тиун безразлично кивнул и проговорил, глядя в стену:
— Поздно… До Никиты мне более нету дела…
— Как же нету? Смертоубивец он! Не ровен час, Ульяну свою порешит!
— Ульяну?.. Не порешит, — со всхлипом вздохнул Аверьян. — Нету Ульяны…
Братья опять в недоумении переглянулись.
— По домам идите. Бабы, чай, заждались… Нет! Погодите. Сперва в корчму ступайте да принесите мне полугару. Напьюсь, авось полегчает…
Братья послушно удалились, покачивая головой, и, озадаченно переговариваясь, направились к корчме.
— Чего он? Не в себе?
— Ну да, не похож на себя-то. Мы ему такую весть привезли! Нешто не заботит его, что Никита убивец?!
— Видать, не заботит. Поздно, говорит…
— А чего поздно-то? Как могли, торопились. Осерчал, поди, на заминку?
— Нет, Иван, неспроста это… Чего-то случилось в слободе.
— Давай спытаем кого ни-то.
— До корчмы дойдем — там сведаем.
В корчме Могильниковы узнали о смерти Ульяны и, враз все осознав, поторопились к тиуну, прихватив бочонок полугару.
