В голове шумело, ноги не держали. Рядом он заметил бочку с водой и, шатаясь, приблизился к ней. Шумно набрав в грудь воздуха, Никита ухнул по плечи в воду, постоял, покуда в ушах не зазвенело, и с громким рычаньем выпрямился. Он помотал головой, разбрызгивая капли, и побрел к избе попа Ионы, намереваясь снова просить о смягчении посмертной участи Ульяны.
Андрейка подождал, притаившись, покуда не стихли Никитовы шаги. После привстал, поглядел тому вслед и, не разбирая дороги, припустил к своему дому. Он уже не боялся отца. Пусть выпорет! Только бы скорее добежать да спрятаться ото всех напастей. Вопят, рычат, страху нагоняют… Никакая сила более не выгонит его ночью на улицу!
Наутро Аверьяна нашли повешенным в сборной избе. Усольцы переполошились и отправили гонца к наместнику, не ведая, как от гнева его уберечься: за погибель тиуна полагалась вира — плата, да немалая. Ежели сыщут убийцу — ему платить, а нет — со всей слободы возьмут, а сколько — это как наместник порешит. Чего делать-то? Как беду отвести? Кто руку на Аверьяна поднял? Нешто сам он? За Ульяною подался… Любил ведь, то всем ведомо. А ну как Никита его? Мог ведь в бессильной злобе соперника порешить. Да разве к нему подступишься? Так думали слобожане, да вслух мыслей своих не высказывали. Все со страхом ждали наместника: что он решит?..
Князь сам приехать не пожелал, прислал доводчика со слугами — розыск учинить. Те порасспросили усольцев, пригрозили судом, получили немалое отступное да отправились восвояси. Доложили наместнику: мол, сам Аверьян с собою порешил, а отчего — неведомо. Может, испугался его, княжьего, гнева за недобор иль еще чего? Наместник поначалу взъярился было, но, помыслив, взял у доводчика усольское отступное и повелел привезти еще столько же. И, когда получил все сполна, посетовал на потерю доброго слуги, посадил в Усолье нового тиуна да позабыл о прежнем, как и не было его.
Положили Ульяну с Аверьяном рядышком в одной могиле, за околицей, у дороги. Никита хотел было воспротивиться: нельзя, мол, их вместе-то, — да попустился. Акулина, вытирая слезы ладонью, обнимала плачущую Верочку и насупленного Сережку. Покивала, всхлипывая:
— Оно и ладно… Пускай хоть теперь рядом будут…
Никита мрачно наблюдал, как забрасывают могилу, тяжело вздохнул. Он не смог настоять на своем. Уперся поп Иона, никакие посулы не помогли: нельзя да нельзя самоубийц во святую землю класть. Лежат вот теперь на позор: у дороги, без покаяния помершие да без обряду схороненные. Каково-то им?
Никита вдруг позавидовал Аверьяну: сумел с собою порешить, чтобы с Ульяною не расстаться. Видать, шибче любил, чем он, муж венчанный? Ну, ладно, пусть вместе лежат, упокоятся, коли смогут… А ему, Никите, жить надо, не приспело покуда его время.
Работные, выровняв холмик, обложили его дерном. Остановились в нерешительности.
— Никита Кузьмич, крест-то ставить?
— Ставьте, чего пытаете? — мрачно отозвался Никита. — Заготовлен ведь.
— Так вроде как сами они… Иона сказывал…
— Ставьте крест! Того Иона запретить не может! Я велю! — взъярился солевар.
Работные, боясь перечить, поспешно начали устанавливать крест. Никита, глянув на могилу в последний раз, подозвал детей и пошагал в Усолье.
Сережка сердился: почто его матушку, ровно собаку, за околицей схоронили? В отместку он залепил конским катыком в спину попу Ионе. Никита за этакое оттрепал сына за вихры, да после, горько повздыхав, принялся разъяснять:
— Самоубивец, Сергей, бежит от страданий, посланных ему Господом, — а это грех немалый. Удавленник да утопленник не сыщут спасения в другой жизни, потому во святой земле никак нельзя таких хоронить. Так поп Иона молвил.
Сережка остался, однако, при своем мнении. Украдкой, в сумерках, он ходил на могилу матери и поливал холмик святой водой, шепча при том молитвы — все, какие ведал.
Мишка, сопровождавший дружка, опасливо шептал:
— Сережка, грех ведь то! Ану как сведают? От церкви отлучат!..
— Не отлучат, — уверенно заявлял тот, — коли ты, Мишка, не проболтаешься. А и сведают — выпорют, да и только.
— Выпорют… Больно, чай… — плаксиво канючил Мишка.
— То ж матушка моя… С твоей бы этак-то…
Мишка представил, что его большой грудастой мамки Варвары вдруг не стало. В носу защипало… Пронеси, Господи! Он начал скоро креститься.
— То-то же, — поглядел на него Сережка. — Эх ты, Мишаня… Тошно мне без матушки…
Мишка хохотнул:
— Чай, не дитятко малое!..
И тут же получил оплеуху:
— Дурень!
Потирая ушибленное место, Мишка протянул с обидой:
— За что ты меня-то бьешь? Я не виноват, что мамка твоя померла… И что тута ее положили. Поливай могилу святой водою, сколь хошь, а покою им все одно не будет.
Сережка, прикусив губу, кивнул:
— Батюшка тоже про непокой сказывал. Неужто и вправду плохо матушке на том свете? Чего-то придумать надобно.
— Чего ж ты придумаешь? — сочувственно вздохнул Мишка. — Чай, не Господь Бог…
