Испуганный князь заскочил в храм, попытался запереть дверь да не смог в одиночку поднять тяжелый засов. Народ, ринувшись за ним следом, вломился в собор и тут же расправился с дядей государя. Юрий испустил дух возле уцелевшего в пожаре образа Владимирской Божией Матери. Последнее, что он увидел, были печальные очи Богородицы. После расправы тело князя выволокли на Лобное место и бросились грабить его двор. Но разорив все имение Глинских, побив слуг, толпа не нашла в том успокоения и ринулась в село Воробьево с требованием к государю выдать второго дядю и бабку Анну.
Иван, услышав про бунт, поначалу страшно испугался и, в ужасе велев запереть дворец, сидел ни жив ни мертв в одном из покоев. Он то принимался молиться, то цепенел, уставясь в темный угол. Вдруг перед ним возник, будто призрак, священник в развевающихся одеждах, со Святым Писанием в руке и с угрожающе поднятым перстом. С видом пророка приближаясь к онемевшему царю, он возгласил:
— Слышишь, Иван Васильевич? То суд Божий гремит над главою государя неразумного, легковерного да злострастного. Огнь небесный испепелил Москву! Сила Всевышнего волнует народ и льет фиал гнева в сердца людей!
Иван, таращась, силился и не мог оторвать от него взор.
— Вот Святое Писание. Вот они — правила, данные Вседержителем сонму царей земных. Заклинаю тебя: стань ревностным исполнителем сих уставов. Иначе не видать тебе мира на земле своей, где брат пойдет на брата, где басурмане уведут в полон всех жителей — до последнего человека — и где потонут в реках крови города! Желаешь ли того? Не страшишься ли сам гореть в геенне огненной, проклинаемый народом своим? Покайся! Обрати свой взор к небу! Соблюдай заповеди Господни! Господь Бог милостив…
Подумалось Ивану: это не человек — ангел Господень ему глаголет. Устыдился он поступков своих и, вдруг разрыдавшись, кинулся к пришельцу с простертыми руками.
— Отец! Дай мне силы быть добродетельным! Даруй мне кротость да смирение… Не оставь меня помощью своей!
Тот принял государя в своих объятиях, утешая словами Святого Писания. Придя в себя, царь узнал в пришельце священника Благовещенского собора отца Сильвестра, которого прогнал прежде, когда тот приходил к нему с поучениями. Теперь же Иван внял священнику, ибо речь того была созвучна мыслям его самого. Вздохнув кротко, царь попросил Сильвестра:
— Не оставь меня, отче, наставлением своим, будь возле престола моего. Хочешь ли почести, богатство, сан высокий — проси, все дам!
— Не надобно, государь, — отказался священник. — Бескорыстно служить тебе стану. Единою наградою будут мне твое стремление к добродетели, твои мудрость да кротость.
— Будь по-твоему, отче, — решил Иван. — Как велишь, так и сделаю. Теперь пора возвращаться к делам государственным… Слышь, мятежники у стен дворца!
— То не мятежники — то твой народ. Бояре неправедные подстрекают его, крамолу чинят.
— Бояре? — живо откликнулся царь. — Ведаешь ли кто?
— Ты сам сведаешь, Иван Васильевич. Да гляди, по правде розыск чини, виновных по вине наказывай, а и помилуй которых. Невинных понапрасну не устрашай.
Иван воззрился на него долгим взглядом, проговорил:
— Исполню, чего обещал, — и отправился навстречу толпе.
На дворе, заслышав яростные вопли, царь распорядился:
— Стреляйте! — но едва слуги устремились выполнять приказание, Иван остановил их: — Нет, погодите! Не в толпу стреляйте — в воздух. Я чаю, смутьяны, стрельбу заслышав, сами разбегутся.
Так и случилось: несколькими выстрелами толпу рассеяли. Многие бежали сломя голову, иные падали на колени да винились, указывая на подстрекателей. Узнал государь, что зачинщики всему — дворовые Григория Захарьина, дяди супруги его. Тут уж сама Анастасия кинулась в ноги мужу, прося за дядю. Иван, ради жены и помня обещание, данное Сильвестру, не очень озлобился. Он помиловал Захарьина да иных, о ком тайно нашептывали ему наушники, разумно заявив:
— Бог рассудит крамольников своим судом, я же прощаю их…
Духовник царя Федор Бармин, мучимый совестью, добровольно заключил себя в монастыре. Скоро и сам Иван уединился в монастырской келье для поста и молитвы, а после того он созвал святителей, каялся им во грехах, причастился Святых Тайн и, успокоенный, занялся государственными делами.
Первое, что сделал царь по выходе своем из монастыря, — послал гонца к оставшемуся в живых после смуты дяде Михаилу Глинскому с сообщением, что снимает с него сан конюшего, но оставляет ему боярство, поместья и свободу жить, где захочет. Михаил, получив послание вскоре после известия о гибели брата, испугался. Страху ему прибавил бежавший от восставших псковичей бывший их наместник князь Пронский.
— Бежать надобно, в Литву бежать, там затаиться, — уговаривал Глинского изгнанный наместник. И стращал: — Ну как доберутся до тебя, Михаил Васильевич. Добро еще, коли просто убьют, а ежели шкуру с живого снимут? Иль еще чего похуже? Шибко народ тебя не любит, шибко…
Глинский храбрился:
— Я, чай, дядя государев. Не посмеют меня тронуть!
