Как же удержать его, заставить рядом быть? Может, открыться, что непростого роду она? Так ведь уж признавалась намедни, да он не поверил. И то, разве станет княжна этакое выделывать, чего она творила? Как бы во все это позором не посчитал. Видел ведь ее голые ноги, подол задранный. Срамно!
Василий, не оборачиваясь, чуял ее за своею спиной, и мнилось ему, будто незримыми путами к этой Наталье его привязали. Дивно хороша девица, жалко ее от себя отпускать. А как удержишь? Может, выкупить ее у Лыковых? А после-то чего? Холопка, она и есть холопка — женою не назовешь.
— Натальюшка, — в который уж раз за утро в усы прошептал Хилков.
— Верховые! — упредил тиун, равняя своего коня с княжьим.
Василий очнулся от дум, глянул вперед: навстречу им несся немалый отряд.
— Стряслось чего? Скачут как оголтелые, — озаботился тиун. — Может, остановиться нам? Вдруг они от татар улепетывают?
— Откуда здесь татарам взяться? — с сомнением ответил князь. — Знать, по делу спешному торопятся. Подъедут — сведаем.
Когда стало возможно разглядеть лица, заметил Василий, что возглавляет отряд грузный всадник в богатых доспехах. Вдруг всадник издалека заполошно замахал им рукой, а сблизившись, ни на кого не глядя, соскочил на землю и чуть не бегом кинулся к Наталье. И она, спешившись, бросилась к нему.
— Ох ты, чадушко мое неразумное! — прижал девицу к себе всадник. Слуги — и хилковские, и вновь прибывшие — окружили их.
— Видать, и впрямь княжна? — ошалело почесал в затылке тиун. — Вот ить…
— Княжна, — облегченно выдохнул Хилков.
Анастасия не могла поверить в происходящее, привыкнуть к мысли, что она государыня Московская. Вдруг из тиши да уединения родного дома перенеслась она на немыслимую высоту. Помоги, Господи, не лишиться разума от счастья! Да, видно, так Господу угодно, чтобы стала она царицею. И Анастасия с честью выполнит свой долг.
Первую неделю Великого поста царь с молодой женою провел в Троице-Сергиевой лавре, придя туда пешком, несмотря на жгучий мороз. Они усердно молились над гробом святого Сергия, прося у него благословения себе и всей земле Русской. И мнилось, что все будет славно и добро, что худые времена остались в прошлом.
Но нрав государя, несмотря на царский титул да женитьбу, не переменился. Анастасия смягчала его, да лишь когда была рядом. Глинские по-прежнему стращали царя заговорами да неправдами слуг его, Иван приходил в ярость от их наветов. Часто оклеветанные спешили к государыне, прося заступничества пред царем. Анастасия никому не отказывала, старалась найти нужные слова да успокоить гнев супруга.
Не раз Глинские негодовали на Анастасию, разбивавшую их козни своею кротостью. Не удалось им подчинить себе юную царицу, как об том мечталось. Они старались увезти племянника подалее от жены, утверждали, будто дела государственные требуют его присутствия в том или ином месте. И тогда его беспокойный нрав брал верх, и не было пощады несчастным подданным. Анастасия, слыша про мужнины бесчинства, тихо молилась за душу Иванову.
Однажды в разгар буйного пира государю доложили, что прибыли челобитчики. Не поднимаясь из-за стола, Иван велел пустить их в палату. Сидевший рядом с племянником Михаил Глинский вдруг отставил свой кубок и воззрился на входящих: он признал в них псковских купцов, которые давеча привозили ему самому посулы с жалобою на своего наместника, князя Пронского. Михаил обещал приструнить того, да закрутился со свадьбой племянника и запамятовал. Наверняка теперь пришли они с челобитьем на него самого? Кто ведает, как поведет себя государь? Вдруг его самого, Михаила, накажет?
Глинский, скоро решив, чего делать, оборотился к царю:
— Иван Васильевич, вижу, псковичи пожаловали. Станут, поди, челом бить на неправды наместника своего. Так я про то уж розыск чинил. Князь Пронский все по совести творит, без корысти. Видать, воли Пскову захотелось? Знамо, на Литву смотрят, только и ждут, как бы перекинуться.
Глинский прекрасно знал, чем разгневать государя. Иван, выслушав его, зло сузил глаза да воззрился на вошедших. Те застыли, сняв шапки, в глубоком поклоне.
— Ну, почто приперлися? На своего наместника жаловаться?! Князь Пронский верный слуга мне! Авы изменники знаемые!
— Государь Иван Васильевич! Послушай ты нас. Здесь все прописано, все улики сказаны, — протянул один из купцов плотный свиток.
— Перечить мне?! Вины да обиды князя посчитали, а об своих позабыли?! — Иван распалился, побагровев. — Чай, с пищалями к государю своему пришли?! Стрелять станете?!
В гневе он принялся топать ногами, схватил со стола кубок, запустил им в челобитчиков. Все более раздражаясь молчанием да покорностью псковичей, Иван велел слугам схватить их да жечь огнем. Обреченные со страхом ждали своего смертного часа.
В эту минуту в палату вбежал запыхавшийся гонец. Переводя дух, отпив из протянутого ему ковша, он поклонился царю.
— Государь!.. Беда! На Москве упал большой колокол!
— Почто упал? Куда? — приходя в себя, спросил Иван. Оглядев притихших слуг, испуганных псковичей, он приказал: — Коня мне! — и выскочил из палаты.
