Слуги поспешили за царем. Псковичи, не веря в свое счастливое избавление, со слезами принялись возносить молитвы Господу.
Падение колокола сочли дурным знамением, а вскоре случилось то, что оно возвещало.
На рассвете государь молился в крестовой палате. Внезапно сделалось темно, в окна не стало видно ни зги, началась сильнейшая буря, беспрестанно сверкали молнии. Одна за другой огненные стрелы ударили в деревянную Воздвиженскую церковь, что на Арбате, и скоро пожар охватил ближайшие к ней строения. Дождь, которого ожидали с нетерпением, так и не начался. Тучи скоро рассеялись, а поднявшийся ветер понес огонь далее и далее. Вспыхнули Большой посад, Китай-город, Кремль. Скоро вся Москва представляла огромный костер под тучами черного дыма, застившего солнце.
Рев ветра, треск огня, вой животных, вопли людей, в безумии метавшихся тут и там, — все заглушили взрывы пороха, хранившегося в разных частях города и в самом Кремле. Почти никто не пытался спасти свое добро, все пропадало. Если и были смельчаки, отчаянно бросавшиеся в огонь, то в нем они находили себе могилу. Все гибло: избы простых жителей, княжьи терема, царские палаты, казна, сокровища, иконы, даже мощи святых… Деревянные дома исчезали вмиг, каменные рассыпались в песок, железо рдело, будто в горне, а медь плавилась и текла ручейками меж развалин.
Митрополит молился в Успенском храме, задыхаясь от дыма, протирая слезящиеся глаза. Священники, в обгоревших рясах, с подпалинами на бородах, силою вывели его из собора, но идти было некуда: кругом все полыхало. Макарий хрипел:
— Образа… — и тянул руки к храму.
Удалось вынести только образ Марии, писанный митрополитом Петром. Дольше оставаться в Кремле было опасно.
— Сюда! Сюда! — кто-то махал им от стены.
Придерживая митрополита, священники бросились на зов: под стеною шел тайник к Москве-реке. Обвязав Макария веревкой, осторожно стали спускать его, полубездыханного. Веревка, не выдержав, оборвалась, митрополит упал и сильно расшибся. Едва живой, он был отвезен в Новоспасский монастырь. Там Макарий, несмотря на боль, опять стал молиться о милости Божией, о спасении Москвы да о помощи государю. Он не ведал, спасся ли царь, где он укрылся от огня да о чем мыслит.
Глядя издалека на клубы черного дыма, окутавшие Москву, митрополит заплакал.
— Прими, Господи, души усопших без покаяния…
Иван, едва начался пожар, велел позвать супругу и, спешно собравшись двором, уехал из Москвы в село Воробьево. Он долго смотрел на пламя, вспыхивающее тут и там с новой силой, пытался угадать за огнем да клубами дыма, где погорело, а какая часть города уцелела. Прикидывал: ежели судить по минувшим пожарам, этот вот-вот прекратится. Но время шло, а огонь не унимался, пожирая все подряд, будто ненасытный зверь.
Иван в бессилии сжимал кулаки, грозя невесть кому. Подумал вдруг: а не Божий ли гнев причиною пожара? Не его ли, царя Московского, наказал Господь за буйный нрав да жестокость?
— Господи, сжалься над рабами твоими! — Иван, рухнув на колени, принялся усердно молиться.
Молодая царица без устали клала поклоны пред образами. Слуги их, напуганные неведомой участью своих близких, вторили государю с государыней.
К вечеру стих ветер, а ночью угасло пламя, поглотив все, что попалось ему на пути. Не было более Москвы: ни домов, ни церквей, ни садов, ни огородов, — все превратилось в пепел.
Наутро князь Ковер бродил среди пепелищ, разыскивая своих родных. Во время пожара Васятка с дворовыми спасал коней — гнал их в Москву-реку, благо она текла вблизи их дома. Бог дал, сын уцелел, да Аннушка запропала. Не допусти, Господи, гибели ее! Ковер безумно оглядывался: всюду бродили, натыкаясь друг на друга, люди с опаленными волосами, с черными от сажи лицами. Кричали, звали детей, родителей, не находя, выли, будто дикие звери.
Князь, не сыскав жены, пошел на реку. Там среди многих людей, измученных, грязных, как и он сам, нашел сына. Васятка, завидев отца, бросился к нему. Тут же оказалось и несколько дворовых, которых князь отправил на поиски Анны Федоровны. Сам Ковер обессиленно опустился прямо на утоптанный берег, зачерпнул воды, пахнувшей гарью, с хлопьями сажи, умыл лицо. Васятка прижался к нему, попытался утешить:
— Батюшка, найдется матушка. Не могла она сгинуть, мы же с тобою живые!
— Да-да, — коротко согласился князь, обняв сына.
— А Лыковы-то как же? Уцелели али нет? — обеспокоился Васятка.
— Лыковы в вотчину загодя уехали, — ответил князь. — Как чуяли — вовремя.
Молча посидели. Ковер, не в силах пребывать в бездействии, поднялся и, велев Васятке стеречь коней, побрел к пепелищу, где ранее был его двор. Там, в тайнике под землею, спрятано добро, нажитое долгими годами. Не раз горела Москва: наученные горем, ее жители хоронили свои богатства в земле. Князь потоптался на пепелище, мысленно восстанавливая свой двор. Пожар закончился, пора думать о новом устройстве. Эх, лишь бы Аннушку сыскать…
— Батюшка! Батюшка! — с улыбкой на чумазом лице пробирался к нему Васятка. — Матушка нашлась! Дворовые принесли. Шибко угорела. Да жива, слава Богу!
