Он повел меня вдоль ближайших инструментов. Черная Yamaha. Steinway из красного дерева. Knabe из богатой гладкой вишни. А потом, вдруг, в середине помещения, я увидела, стоящий отдельно от остальных – белый рояль. Кремово–белый, который заставляет вас желать распахнуть двери в летнее поле для ярких солнечных лучей, для букетов из крошечных цветов и для поцелуев – непредсказуемых как первые ноты, когда музыку для вас подбирает кто-то другой.
Джейк сел за него и начал играть. Мягко, как будто это ничего не стоило, и не отводя от меня глаз, вероятно сотни раз проигрывая этот этюд. Я так много слышала о его таланте, о магии, которую он вершит, играя на фортепиано, но ничего из этого даже близко не было правдой. Он полностью владел клавишами. Каждым нюансом. Каждым оттенком звука, который от них исходил. Неумолимая хрупкость его прикосновений заставляла музыку томиться под его пальцами, покоряя ритмы, на которые она не была способна, безжалостно их ломая, а затем собирая обратно в мелодию абсолютной красоты.
Сам этюд был неузнаваем. Он изливался океанским приливом, с бушующим в нем штормом, возвышающимися волнами звука, пока последние ноты не утешают его, убаюкивают, заканчивая одиноким аккордом, потерянным в темноте своего отчаяния.
Когда он поднялся со скамьи, я уже знала, что произойдет, и что я не смогу остановить его или себя, даже если попытаюсь. В каком-то далеком уголке моего сознания я знала, что это неправильно. Но я была загипнотизирована его музыкой, грустью, наполняющей его глаза, пока он играл, его губами, прикасавшимися однажды к моим, и теперь нашедшими их снова, стирая поцелуем все остальное, абсолютно все…
Разгневанный голос, как удар грома, прозвучал в здании и что-то ударило о фортепиано, разбив его на куски. Весь Атриум задрожал.
– Как давно ты положил на нее глаз? С тех пор, как ты заказал свой маленький подарок?
Я с ужасом наблюдала, как Риз схватил Джейка за плечи и откинул его на один из роялей. Тело Джейка ударилось о дерево, и сила удара заставила его согнуться, прежде чем Риз схватил его снова.
– Отвечай мне! Как долго? Ты думал, я не выясню, куда ты отведешь ее? Ты так спешил убрать сюда эти чертовы фортепиано, чтобы ухаживать за ней за моей спиной?
Риз откинул Джейка еще раз, но уже в другое фортепиано. Я закричала, пытаясь добраться до него, но он лишь крикнул, чтобы я держалась подальше.
– Почему, черт возьми, ты это сделал, Джейк? Я доверял тебе свою жизнь. – Он схватил Джейка в последний раз и встряхнул его, крича ему в лицо с оглушительной яростью. – Ты мой брат! Почему?
Джейк не дрался, зная, что у него нет шансов против нечеловеческой ярости Риза. Был слышен только его тихий голос.
– Она была моей еще до вашей встречи. Я отдал ее тебе.
Риз обернулся, найдя меня испуганными глазами, недоверие в которых требовало ответа, но он дал мне не более секунды. Затем он посмотрел мимо меня и, прежде чем я смогла хоть что-то сказать, он ушел.
Чистилище
В ПОСЛЕДУЮЩИЕ ЧАСЫ мы с Джейком не разговаривали. Он захлопнул дверь своей комнаты, в то время как я ушла в другую – напротив. Комнату, которая практически стала моей. Затем все погрузилось в тишину, такую оглушающую, какой я еще не была свидетелем. И в этой тишине каждый из нас ждал Риза.
Он не вернулся домой – ни позже тем вечером, ни на следующий день. Джейк тоже не выходил из комнаты. И когда ярко–красное Рождественское солнце излило свое безразличие и исчезло за безжизненными деревьями, я накинула свое пальто и пошла прогуляться.
В конечном итоге он объявиться. Он обязан был появиться.
“
Остальное было менее понятно. Что мне ему сказать? Захочет ли он вообще слушать? Я была готова все объяснить, извиниться, убедить, умолять, унижаться. Иногда в жизни, если ты не осторожен, некоторые вещи могут быть неисправимо уничтожены. Как те Андалузские цыгане – чья кровь, как я подозревала, заполнила его вены талантом, и сумасшествием, и всем остальным, на что была обречена Изабель – ему вероятно сложно найти в себе силы на прощение.
