– Но это еще ничего не значит! – Эти слова выскочили как-то сами собой. Сколько раз я мечтала в душе об этой встрече! Сколько раз я представляла ее! Но даже в самых фантастических мечтах я не могла вообразить Кронского лысым, в брезентовых штанах, исхудавшего, неухоженного. Мало того, у него еще помимо косицы на подбородке точно такая же – сзади, на затылке! Нет, нет, дело даже не в том, как он выглядит! В чем-то другом! Он стал чужим для меня, совершенно чужим человеком. И сердце мое не екало, не сжималось, как бывало раньше при встрече с великим детективщиком, оно не билось учащенно, и ему вовсе не хотелось выпрыгнуть наружу от счастья, волнения и любви.
– Ты хочешь сказать, что дала обет безбрачия?
– При чем тут обет безбрачия?!
– Вот и прекрасно.
– Ты-то как? Накопил материал для следующей книги? – Я поторопилась перевести разговор на другую тему.
– А я, Марусь, решил больше не писать! – бухнул Кронский и пустился в объяснения, почему именно так он решил. Начал откуда-то совсем издалека. Что столица Бурятии – Улан-Удэ (будто Америку открыл!), потом поведал о том, что автономная республика Бурятия расположена не где-нибудь, а в южной части Восточной Сибири, в Забайкалье и представляет собой преимущественно горную страну и что равнинных участков там крайне мало, да и те находятся на высоте 700 метров над озером Байкал. Затем Кронский плавно перешел к описанию хребтов Цаган-Дабан и Цаган-Хуртей и обширных межгорных котловин – Муйско-Куандинской, Тункинской, Окинской. Не забыл сообщить мне и о резкоконтинентальном тамошнем климате и вдруг перепрыгнул к бурятским летописям – мол, составлены они на литературном монгольском языке, а наиболее разнообразны по содержанию хроники некоего Юмсунова и Тобоева (хотя мне это ни о чем не говорит – ни тех, ни других я не читала). И снова вернулся к природе и животному миру Бурятии: – Соболя там водятся, колонки, из меха которых делают кисти для художников.
– Почему только для художников? – спросила я.
– Потому что они продаются в специализированных магазинах, – уверенно ответил он и вдохновенно продолжил: – Росомахи, рыси, изюбры, горные козлы. – «Лучший человек нашего времени» все перечислял и перечислял, а мне слышалось чеховское: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды...» – Сурок-тарбаган, джунгарский хомячок, монгольский тушканчик, даурский еж, дикий кот манул... – И неожиданно повысив голос, он переключился на свою жизнь в одном из дацанов (что в переводе на русский язык обозначает монастырь), вернее, об уходе от мирской жизни в созерцание: – Только созерцая, можно понять смысл жизни! – горячо воскликнул он.
– И ты понял?
– Не до конца, потому что недосозерцал, сорвался и приехал к тебе, но многое понял! Нужно распрощаться с писательством, потому что это никчемное, пустое занятие, и начать творить что-то созидательное. При этом созерцание протекает эффективнее, а значит, скорее разгадаешь смысл существования. Я подумал и решил пойти чернорабочим куда-нибудь на стройку!
– Да ты что! У тебя ведь талант! – удивилась я.
– Дудки! – отмахнулся великий детективщик и заговорил о двух основных канонах ламаизма, составленных к XIV веку – Канджуре и Танджуре, но на этом месте я уж не могла следовать за сумбурным и малопонятным повествованием «лучшего человека нашего времени», а только вид делала. Изображать из себя заинтересованного слушателя пришлось довольно долго, потому что Кронский ораторствовал еще минут двадцать – говорил, говорил. И вдруг тон его изменился, и он завершил свой насыщенный рассказ так: – Марусь, а я не только созерцанию обучался! Я ведь там от импотенции лечился и избавлялся от страсти к сексу в общественных местах!
– Помогло?
– Давай проверим! – с энтузиазмом прогремел он и привстал со стула.
– Ну вот еще! – Я была шокирована, оскорблена, словно мне только что в душу плюнули.
– Нет, а что, я лечился зря? Напрасно торчал там девять месяцев – срок, положенный для вынашивания ребенка! Я, можно сказать, родился заново! Стал другим человеком! А ты меня отвергаешь?! – возмущался Кронский, и мне отчего-то стало жаль его: действительно, год ведь почти лечился. Но я не могла! В конце концов я не подопытный кролик! Я так и сказала ему об этом – мол, я не подопытный кролик. – Ты что, разлюбила меня?
– Не знаю, ничего я не знаю! – отчаянно проговорила я. – Я отвыкла от тебя, мне нужно привыкнуть. Не знаю...
– Я знаю! – твердо сказал он и бросился к рюкзаку. Копался, ковырялся в нем и, достав какую-то небольшую кожаную сумочку, закрылся в ванной. Через пять минут он предстал передо мной уже без косицы на подбородке, гладко выбритый. – Так лучше? – спросил он с надеждой.
– Леша, дело совсем не в твоей потешной бороденке, которую ты отрезал...
– Вот те на! – разочарованно воскликнул он и, словно спохватившись, добавил: – Зачем же я ее отрезал-то?! Теперь я чувствую себя так, будто голым заявился в Большой театр!
