Он снова уселся возле меня на стул. Он долго смотрел на меня очень внимательно и серьезно, даже печально как-то, с большой грустью.
– Заболела, моя «бергамотинка», – с тяжелым вздохом прокомментировал, наверное, он вслух какую-то свою мысль и снова уставился на меня с невыразимой тоской в глазах – с такой, что у меня даже сердце защемило. «Что ж делать-то? – думала я – мне хотелось поскорее как-то выпутаться из этого глупого положения. – И сколько он так вот будет сидеть и пробирать меня взглядом? Нужно что-то делать! А может, его в аптеку послать? Или в магазин за молоком? А потом что? Он придет, сядет на стул около меня и опять будет пялиться?»
И вдруг, пока я размышляла, что предпринять, дабы избавиться от безотрадного взгляда «лучшего человека нашего времени», он ка-ак набросится на меня!
– Нет! – задыхаясь под гнетом его тела, закричала я. – Нет, Алексей! Оставь меня! Это недопустимо! Я болею! – получилось несколько манерно. – Я не хочу!
– А я женщину девять месяцев не видел! Считай, что я из заключения вышел или в армии отслужил! Имей сострадание!
– НЕТ! НЕТ! НЕТ! – закричала я так, что горло заболело еще больше, и подумала: «Зря он косицу отстриг! Интересно, как бы с ней...» – НЕТ! НЕТ! НЕТ! – снова заорала я, потому что Кронский пытался зубами размотать нескончаемый шарф на моей шее, одна рука его уже стягивала пижамные брюки, другая расстегивала полосатую пижамную куртку.
Он, яко голодный волк, которому не встречалась добыча целую неделю, налетел на меня, будто на косулю или ягненка, пытаясь растерзать. Только вместо страшных укусов были страстные поцелуи, а вместо того, чтобы, подобно хищному зверю, задрать косулю, он пытался впечатать меня в стенку.
– Ты с ума сошел! – сопротивлялась я. И в этот момент он еще раз взглянул на меня с большой серьезностью и поцеловал.
Поцелуй это был таким долгим, знакомым, но почти забытым – я слишком давно не целовалась с ним! Я снова, как тогда, полтора года назад (когда «лучший человек нашего времени», буквально вдавив меня в дверцу своего автомобиля, поцеловал), будто вкусила приторного, ароматного меда, отчего вся онемела и чуть было окончательно не потеряла рассудок. «Что там Анжелка говорила?.. Если на вас напал насильник, не отбивайтесь, а расслабьтесь и получайте удовольствие», – находясь будто в тумане, подумала я и поплыла по течению под названием Алексей Кронский.
Он не казался мне уже чужим – напротив, близость достигла того предела, что не разобрать теперь, где он и где я... Наши души, тонкие (как говорит Алексей) натуры, которые вряд ли кто-нибудь сможет понять, поднялись куда-то очень высоко – то ли над хребтом Цаган-Дабаном, то ли над Цаган-Хуртеем, соединились в единую огромную и неделимую субстанцию, которая плавно полетела в одну из обширных котловин – может, Муйско-Куандинскую, может, Тункинскую, а может, и в Окинскую.
И вдруг наше сакраментальное, метафизическое парение было прервано самым что ни на есть бестактным, грубым, я бы даже сказала, наглым образом. Поначалу я вообще ничего не поняла, потому что не могла сразу перенестись из небесных сфер на бренную землю, услышала лишь только, как кто-то далеко-далеко стучит: «Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! » Но когда до моего слуха донеслось настойчивое: «Трам-парарам!», я окончательно приземлилась и увидела в окне перепачканную краской смуглую физиономию незнакомого мужчины с перебитым носом, который стоял, вернее, висел у моего окна, открыв от изумления рот. Однако барабанил в окно не он, а стоящий рядом с ним человечек в клетчатом пальто с цигейковым воротником, какие годах в 80-х любили носить африканцы, учившиеся в Москве...
Помимо того, что человечек этот готов был разбить окно, он вдобавок странным образом открывал рот: губы его перекашивались то в одну сторону, то в другую; он явно что-то доказывал, смачно оплевывая стекло. «Откуда они здесь? – удивилась я про себя. – Не иначе как на облаке спустились», но тут же вспомнила, что дом, в котором я живу, то ли жилконтора, то ли ДЭЗ (впрочем, это не суть важно) решили перекрасить из бледно-желтого в ядрено-розовый цвет.
– В чем дело? – спросило то, что еще несколько секунд назад составляло со мной единую огромную субстанцию. – Что это за плешивое чудо с коровьими глазами? – Удивительно, «лучший человек» совсем не рассердился, а от души рассмеялся.
– Это все ты! – вдруг осенило меня. – Это ты их попросил, чтобы они к нужному времени подняли люльку напротив моего окна! Ты все рассчитал и попросил!
– Марусь! Да что с тобой! – Он смотрел на меня, будто и правда ничего не понимал: не имел к этому никакого отношения и людей этих никогда в глаза не видел.
– Тебя не вылечили твои хваленые тибетские монахи! Ты до сих пор не можешь перенести близости с женщиной, чтобы на тебя никто в этот момент не смотрел! – И тут я сказала страшное, чего никогда не говорила, вернее, я вынесла Кронскому его окончательный диагноз: – Ты – эксгибиционист!
– Как это не вылечили? – растерялся великий детективщик.
